Последнее желание мистера Макбрайда - Джо Сипл

каждый день, но сегодня не только на мессе. Я хотел от него услышать, что жизнь – это великая тайна и такая же тайна – жизнь потусторонняя. От него трудно добиться прямого ответа, труднее, чем отбить крученый мяч на поле.

Мне просто хочется знать наверняка, что я делаю что-то по-настоящему важное. Потому что парнишка может умереть. И тогда какой смысл в этих желаниях? Я стараюсь не думать об этом, но порой просто не могу отделаться от мысли: какой во всем этом смысл?

Из дневника Мюррея Макбрайда

Раннее утро. Черствый гостиничный маффин я дожевываю уже на водительском сиденье. Машину паркую напротив церкви Святого Иосифа, прихватываю свой кислородный концентратор и большой букет. Мюррей никогда не говорил, любит ли он цветы, но прийти с пустыми руками было бы как-то странно.

Я вхожу на территорию церкви, но иду не к большим деревянным вратам. Я огибаю старинное здание и по тропинке направляюсь к кладбищу. Мама несколько раз приводила меня сюда ребенком, но я уже давно здесь не был. Деревья стали выше, и солнце освещает траву иначе. Это сбивает с толку, и могилу я нахожу не сразу.

Мюррей Эверет Макбрайд

1898–1998

Любящий отец, дед и муж

Я кладу букет на холодный гранит, цветами к имени. Не знаю, почему решил сегодня сюда прийти. Может быть, я ищу вдохновения. Ищу свой путь.

До нашей последней встречи с Александрой, пока не увидел страх на ее лице, я до конца не понимал, что их с отцом действительно могут депортировать. Не теоретически, а реально. Я слышал о депортациях и читал статьи, но это происходило где-то далеко, и тех людей я не знал. Это было не в Лемон-Гроув. И не касалось девочки по имени Александра, которая всего лишь хочет жить прежней жизнью, какой жила все свои одиннадцать лет.

– Привет, Мюррей, – говорю я.

Меня слышат лишь камни, деревья и ветер, но, может быть, Мюррей тоже меня услышит, – даже после всех этих лет. Прошло столько лет. С каждым днем мне все больше ненавистна мысль, что время забирает у нас людей.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь и помог мне. – Я усмехаюсь, вспомнив наши совместные эскапады. – Знаю, что никогда не сказал бы этого прежде, когда ты был жив, но о таком ты знал гораздо больше меня. – Я снова возвращаюсь в прошлое. Вспоминаю, как Мюррей меня поддерживал. Как делился со мной мудростью. – Ты знал обо всем гораздо больше меня.

Я наклоняюсь и трогаю землю рядом с надгробием, чтобы убедиться, что там сухо, а потом сажусь и упираюсь локтями в колени. Так я сижу несколько минут, прежде чем понимаю реальную причину, по которой пришел сюда. Раньше я этого не понимал. Отец Джеймс в своем развевающемся одеянии идет ко мне в солнечном свете. Подойдя, он ничего не говорит, а лишь поправляет свое одеяние и садится рядом, возле большого дерева. Священник вздыхает, словно все это потребовало от него больших усилий.

Мы долго сидим молча, даже не здороваемся. Отец Джеймс отлично знает, что я заговорю, когда буду готов. Я долго не понимал, зачем пришел и о чем хочу спросить. Но теперь все ясно. Я смотрю на надгробие Мюррея и спрашиваю:

– Он тоже считал, что это безнадежно?

Отец Джеймс подбирает с земли листок и начинает крутить его в пальцах.

– До его смерти мне казалось, что он считал положение безнадежным. Он думал, что не смог исполнить все ваши пять желаний – и не смог вас спасти.

– Как он мог меня спасти? Он же ничего не мог сделать с моим сердцем!

Отец Джеймс пристально всматривается в даты на камне:

– Когда мы кого-то любим, все, что мы можем и не можем, становится неважным. Мы просто перестаем так думать. Разве мы перестанем искать воду в пустыне, если дорогой нам человек умирает от жажды? Нет. Когда мы кого-то любим, у нас нет выбора. Могу и не могу перестают иметь значение.

– И что? Мы просто делаем что-то безо всякой надежды? Пытаемся добиться чего-то, что не в наших силах? Молимся об удаче? Или о страшном несчастном случае, который пойдет нам на пользу?

В моем голосе звучит горечь, и я сразу же думаю, что зашел слишком далеко. Может быть, мои вопросы оскорбляют его веру. Священник смотрит в небеса, но я не понимаю, просит ли он о чем-то Бога или любуется солнцем, пробивающимся сквозь листья.

– Произошедшее с вами было счастьем и одновременно трагедией. Но таков промысел Божий. – Он видит, как я морщусь, и добавляет: – Или судьба, или карма, или просто случайность. Я не указываю, во что вам верить. Просто это было не в ваших силах. Не в силах Мюррея, Тиган или кого-то еще. Но я верю, что Мюррей научился сосредоточиваться на важном, а это всегда в наших силах.

– Что в наших силах? – спрашиваю я. – Порой мне кажется, что у меня вовсе нет сил.

– В наших силах управлять собственной жизнью. Тем, о чем мы думаем и ради чего трудимся каждый день. Радостью, которую дарим другим людям, таким же страдающим и лишившимся надежды, как мы сами.

Ответ мне не нравится, но что еще он мог сказать? Священник наклоняется вперед, более не опираясь на ствол:

– Чего вы надеетесь добиться для Александры?

– Я не хочу, чтобы ее депортировали. Но не знаю, как это предотвратить. И я хочу помочь ей исполнить пять желаний, но это глупо, потому что они всего лишь утешительный приз.

– Что вы имеете в виду?

– То, что произойдет. Даже если я смогу исполнить все ее желания, это пустое. Она немного порадуется, а потом ее отправят в совершенно незнакомую страну, где она не сможет получать инсулин и умрет. Неужели я просто пытаюсь немного порадовать эту девочку перед тем, как случится страшное?

Пока эти слова не слетели с моих губ, я даже не понимал, как мне плохо. Но увидев, как Александра осознает реальность, с которой может столкнуться, я потерял надежду. Вот почему я пришел сюда – я осознал это только сейчас. Мне хотелось найти у отца Джеймса противоядие от этой безнадежности.

– Я спросил, чего вы хотите добиться для Александры, но ваш ответ никак не связан с девочкой.

– Как же не связан…

– Ваш ответ о возможном будущем. О том, что может или не может случиться. Об этом я не спрашиваю. Я спрашиваю о девочке. – Он подчеркивает