Война глазами детей. Свидетельства очевидцев - Нина Константиновна Петрова

колхозники всегда довольны были работой колхозной кузницы. В Новинках меня хорошо знали, даже прозвище особое было: Золотые руки. Прозвали так за то, что всякую работу справлял быстро и ладно. Потому и ремесленное училище закончил быстрее, чем полагалось.

Война началась как-то неожиданно, никто не ждал её. Ещё быстрее наши Новинки оказались местом боёв. Немцы осадили деревню со всех сторон, обстреливали из минометов и автоматов. Гарнизон Новинок держался долго. За два дня боёв красноармейцы отбили несколько атак немцев. Я наблюдал за боем из окна крайней избы.

Бойцы окопались полукругом вокруг деревни, фашисты группировались в ближнем лесочке. Сначала начинали бить минометы, потом из леса выходили цепи фашистских солдат и четким шагом направлялись к избам. Подпустив наступающих на близкое расстояние, красноармейцы открывали огонь из пулеметов, винтовок, минометов, автоматов. Цепи редели, но солдаты пока ещё шли вперед. Огонь усиливался, автоматчики падали один за другим. Вот цепь остановилась, солдаты затоптались на одном месте, потом поворачивались и в беспорядке бежали под прикрытие деревьев. На широком лугу оставались десятки трупов фашистских солдат.

Жаркие были бои за нашу деревню. Я помогал санитарам выносить с поля боя раненых бойцов. В перерыве между атаками немецких автоматчиков слазил на «ничейный» промежуток, туда, где лежали трупы убитых автоматчиков. Вернулся с автоматами, винтовками. Трофеи отдал лейтенанту.

– Больше не смей, мальчик, ползать за оружием, – поругал он меня. – Убьют, и моргнуть не успеешь.

– Так ведь жалко, товарищ лейтенант, что оружие зря пропадает. Разрешите я ещё раз…

Но из леса вышла новая цепь немецких солдат. Начался бой.

Я опять помогал выносить с поля боя раненых, отводил их в санитарный блиндаж. В полдень прилетел шальной осколок мины и впился в правую руку. Больно было, кровь потекла. Достал веревку, крепко перетянул руку и опять в окопы к красноармейцам.

К вечеру подразделение красноармейцев отступило из Новинок. Я побежал в убежище, где дожидалась мать.

Скоро немцы пришли в убежище, прикладами сбили дверь, обшарили всех и приказали: «Вон!»

Как только я показался из щели, офицер глянул и закричал: «Партизан! Пух!»

Схватили и повели. Осмотрелся я и догадался, отчего офицер за партизана меня принял: вся рубаха в крови, руки в крови.

В штабе допрашивали три офицера. Они сначала шутили, разговаривали ласково, но я, как они не бились, рта не раскрыл, молчал. Тогда они разозлились, кричать стали, по лицу бьют. Я молчу.

– Где партизаны?

Качаю головой. Ударили по лицу и опять орут: «Ты партизан?»

Бились, бились, потом один говорит: «Ты будешь умереть страшно».

Позвали солдат и отдали им. Солдаты скрутили руки, вытащили на улицу и поволокли. Втолкнули в пустую избу, в ней всё было исковеркано, разбито, сломано. На полу черепки и тряпки, окна выбиты, печь разрушена. Посредине избы стоял чудом уцелевший стол. Солдаты накинулись на меня, подняли и посадили на стол. Один из немцев прикрутил ноги к ножкам стола. Ничего не понял я.

Когда ноги оказались крепко привязанными, солдаты повалили меня навзничь на стол. Я было подумал, что, наверно, будут пороть, но тогда зачем на спину кладут? Привязали к ножке стола и левую руку, правая осталась свободной.

Солдаты посидели, отдохнули. Лежать неудобно, ноги и левая рука затекают. Попробовал высвободить ноги – не выходит, привязан крепко.

Потом один немец вышел из избы и скоро вернулся. Он подошёл ко мне, и я увидел, что он держит в руках старую, ржавую и тупую пилу-ножовку. Такими пилами слесари режут чугунные рельсы, железные брусья. «Хозяин плохой, – подумал я по привычке, – ишь как пилу запустил».

Фашист рассматривал пилу долго и внимательно. «Что он будет делать? Стол подпилит или веревки перережет?» Я с тревогой смотрел в лицо немца. А он нарочно медленно возился с пилой перед моими глазами, словно моя тревога забавляла его. Он подвинтил баранчики – подтянул полотно пилы и вдруг схватил правую свободную руку.

Мгновенная, страшная догадка пронеслась в голове: он будет пилить меня! «Ты будешь умереть страшно», – вспомнил я слова офицера. Вот какую смерть приготовил для меня фашист: он велел отпилить правую руку. Как же я буду работать в кузнице? Кто подкует лошадь, справит лобогрейку, наладит колхозные бороны и плуги? Не будет этого, нет, не будет! Я рванулся, но крепко привязали меня.

– Рука нет, пух, партизан, не будешь, – сказал фашист и нажал ножовкой на сгиб возле ладони.

Я почувствовал мучительную боль. Как было больно! Я закричал. Мне казалось, что я чувствую, как тупые зубья пилы перетирают суставы, сухожилия, тело… Хруст, скрежет. Я слышал, как он пилил. Пила дошла до кости, загудела…

Очнулся в темноте: душно, нечем дышать, очень хочется пить. Язык не ворочается во рту. Мне очень тяжело, какой-то груз давит на меня. Пошевелился и тут вспомнил. Рука! И сразу почувствовал боль в правой руке. Шевельнул пальцами – не слушаются. «Неужели суставы совсем перерезал». Поднял руку и пощупал её здоровой рукой: из рукава торчала мокрая культяпка. Кисти не было совсем! Звери, что они сделали! как же я теперь! Вот тебе и Золотые руки.

С трудом выбрался из-под тяжести, ощупал груз, который лежал на мне и отдернул руку: это был труп. Пополз и всюду натыкался на холодные трупы. Их было много, целая куча убитых, истерзанных, замученных советских людей. Когда мне пилили руку, я потерял сознание, а солдаты, наверно, подумали, что я умер, и выкинули вместе с другими мертвецами… Мне стало так страшно, что я опять забеспамятовал…

Боль в руке заставила прийти в себя: культяпка опухла, ныла. Вокруг мертвые. Я вспомнил все и закричал: «Я не умер! Я живой!»

Никто не пришёл на крик. Я пополз наугад отыскивать выход из помещения и скоро нашёл его. Выполз на крыльцо. Ночь. Прохладная, чистая и прозрачная осенняя ночь. Небо синее-синее и всё в звездах. Вон там, прямо, холмы, лесок. Как хорошо там!

Собрав последние силы, пополз в лес, дальше от палачей, дальше от трупов. Знаю, недалеко в лесу течёт звонкий, холодный ручей: напьюсь и вымою руку.

Ползти с одной рукой было тяжело. Сил почти не осталось. Я потерял много крови. Скоро в голове стало мутиться, тошнило. Я ничего не понимал, ничего не соображал, не чувствовал. Было одно желание: уйти, уйти…

Утром, возле ручья, до которого я не помню как дополз, меня нашла мать. Она рассказывала: «Я увидела тебя и позвала, а ты закричал – Золотые руки!»

Много дней, пожалуй около месяца, метался в бреду, не приходя в сознание, и всё кричал: «Золотые руки!»