Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

в аптечной лавке, но удобнее, когда он уже будет готовым. Там и бинты, и дезинфицирующий раствор, мазь заживляющая… всякое такое. Конечно, это не сказать, чтобы большое достижение, но девочки согласились, что очень удобно всё вышло. Ещё можно рекомендовать держать подобные, допустим, у городовых или в полицейских участках, или в иных местах, чтобы любой мог обратиться за помощью, особенно, когда случаются ярмарки или гуляния. Там часто бывают травмы…

Татьяна запнулась и, порозовев, спросила:

— Глупость, да?

— Глупостью будет не попробовать, — ответил ей Тимоха и натужно улыбнулся. А ведь он может приказать. Как глава рода. Как старший брат. Взять и просто своим высочайшим повелением отправить Татьяну на воды или просто куда подальше. И ему она подчинится.

Дед так бы и сделал, как мне кажется.

Но Тимоха — не дед.

— Тем более и вправду толковая вещь, — Мишка поддержал идею. — Я бы от такой точно не отказался. Соберёте?

Глава 11

Глава 11

Среди инородцев Якутской области, как передает «Якутская Жизнь», существует несколько устаревшей для нашего времени обычай — продавать детей в рабство. Делается это бедными родителями под видом отдачи «на воспитание» За отказ от родительских прав выдается покупателем 10 −50 ₽ за ребенка. Продаются дети обыкновенно в рабочем уже возрасте — не моложе 10 лет. Положение проданных «воспитанников» газета рисует поистине рабским. Избавляются от него девочки лишь выходом в замужество, а мальчики иногда со смертью «воспитателя-рабовладельца».

Москва

— И вот они собираются взять и поменять отчество! — мы с Евгением сидели на лавочке. Лавочка пряталась под навесом, и потому серые струи воды стекали, отрезая нас от внешнего мира. И казалось, что нет его вовсе, а существует лишь этот вот маленький кусочек между сырой стеной и пеленой дождя. Сюда я выбрался сам, а Евгений, как и предполагал, выполз следом.

Выглядел он погановато.

— Разве так можно⁈ — воскликнул я возмущённо и удержался, чтоб за сердце не схватиться.

Всё же это было бы перебором.

В госпитале Николя своею волей оставил меня до вечера. Мол, понаблюдать. Ну и пообщаться с Евгением, который просто обязан был проверить, насколько у него всё получилось. Конечно, эта идея никому не нравилось. И теперь я чуял пристальный взгляд Бучи, которая, пусть держалась в отдалении, но явно была готова вмешаться.

Не вмешивалась.

Крепкие у моего братца нервы. Я бы так не смог. Наверное. Одно дело собой рисковать, а другое, когда вот кто-то…

— Соглашусь, это некрасиво, — Евгений накинул поверх халата шаль. Но от холода это не спасало.

Дождь просто начался и такой вот осенний, мелкий и стылый, который грозил затянуться не на часы — на дни, если не на недели. Резко похолодало. И даже в лужах мне чудились серые искры первого льда.

— Вот! Я тоже им сказал! Это же отец! Как можно отказываться от родного отца⁈

Надеюсь, я не слишком переигрываю. Всё-таки актёр из меня, мягко говоря, посредственный. Но Евгению, кажется, крепко не до оценки моих способностей. Он втянул голову в плечи, руки упрятал в подмышки, сгорбился, ссутулился, но пытался улыбаться. Было видно, насколько тяжело даётся ему эта улыбка. Кривая вышла. Будто приклеенная к серому этому лицу.

— Ты прав, Савелий, — выдавил он. И голос стал сиплым. — Это очень непорядочно с их стороны.

И я поспешно киваю.

— Я им говорил. Так и говорил! А они ни в какую. Тимоха прям весь из себя главу рода строит, а Танька ему только поддакивает… — моё тихое бухтение вплетается в шелест дождя. А Тьма, дотянувшись до Евгения, тащит из него силы. Тоже по капельке, но приходится смотреть, чтобы не увлекалась. — Это же настоящее предательство!

— Тише… всё образуется, — он выдыхает и срывается на кашель.

— Ты плохо выглядишь. Простыл, да? Тут такие сквозняки, жуть просто. Я мёрзну тоже. А говорят, что надо терпеть. Вот дома у меня пуховое одеяло было! И перина… не хочу в гимназию.

— Надо.

— Они меня бесят.

— Кто?

— Да все… особенно латынь, — врать надо с толикой искренности, а ничего более искреннего, чем моя нелюбовь к латыни, я не мог придумать. — Вот ты даже не представляешь. Как подумаю, что возвращаться туда, прям передергивает всего! А они смеются. Думают, что я тупой. А ты любил учиться?

— Не очень, — Евгений ответил не сразу. — Латынь так просто ненавидел.

Врёт.

И снова это ощущение, что я слышу его ложь. А он мою? Если так, то надо аккуратней.

— С даром тоже неладно. У меня сила есть, много, а вот по-тонкому работать не получается.

— А друзья твои что говорят?

И взгляд искоса. Внимательный такой.

— Ну… говорят, что потом научусь. Так-то они неплохие… даже наоборот. Орлов шебутной, Шувалов весь из себя аристократ…

Правду говорить легко и приятно, но вот Евгений устаёт её слушать. И щёлкает пальцами.

— Смотри на меня.

Я смотрю.

— Не моргай.

Я чувствую давление его воли, и силу, что норовит пробраться под кожу. И снова всё плывёт, что пугает, но я сдерживаюсь. Только Тьма с ворчанием спешит укрыть мой разум. Теперь я ощущаю и это, туманом внутри себя.

— На самом деле твои друзья тебя презирают, Савелий, — голос звучит сипло. — Они смеются над тобой, когда ты этого не видишь. А для забавы притворяются друзьями. Всё, что они делают, исключительно для веселья. И чтобы поиздеваться. Потом, когда ты не видишь.

Сволочь.

Вот кто бы знал, до чего сложно просто сидеть и пялится, разыгрывая болванчика.

— Никому из них нельзя верить. Никому из них нельзя рассказывать. Обо мне. О Василии. Ни о чём.

Он шмыгнул носом и спешно прижал к ноздре рукав.

— Ты вернёшься в школу. Ты будешь учиться. И будешь притворяться, что веришь им. Ты будешь слушать, что они говорят. Постараешься держаться поближе. Втереться в доверие. А потом расскажешь мне. Отомри.

И щелчок по носу.

Я моргнул.

Перед глазами плыло, но в голове было пусто и ясно, а ещё злость закипало. Вот… ну ладно, я многое могу понять. И борьбу, и интриги, и комплексы их с карьеризмом. Но вот промывать мозги детям — это чересчур.

Совершенно точно чересчур.

— Сав, ты как? С тобой всё хорошо? — и ведь, скотина этакая, заботливость разыгрывает, участие.