Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Ну, у тебя и голова! С виду вроде обыкновенная, а варит!.. Прямо Дом советов. Откуда ты такой рационализатор и взялся? Где и обучился?

— Дак ведь, как говорится, богатый — на деньги, а голь на выдумки хитра, — скромно отозвался сосед. — Сам дошел. Жизнь, она…

Он уж собрался было рассказать, как однажды пребывал в безвыходном положении и проявил находчивость, тоже связанную с мотоциклом, но сдержал себя, решил: если дело так пойдет и дальше, тогда и расскажет, чтоб промашку свою можно было на шутку перевести — дело давнее…

— Ну-у, спасибо тебе, сосед, — все восхищался и благодарил его Сашка. — Вот уважил! Вот помог. Ладно, за мной не пропадет. А теперь пора и по домам, — разворачивая мотоцикл, сказал Сашка. — Сядешь или пешочком пойдешь?.. Ну, как знаешь… И то верно — тут рядом. А я свой драндулет заводить не буду, так дотяну, чтоб банки не побить.

Шли они в сумерках, переговаривались тихо и согласно. Сашка по одну сторону подруливал мотоцикл, Павлыч по другую придерживал банки. У ворот покурили, пожали друг другу руки и разошлись.

На другой день Петр Павлович в благодушном настроении гулял по деревне. Попроведал Лариона, к реке спустился… И всякий раз норовил пройти мимо Сашкиного дома, все надеялся, что увидит его Верка, расхваливать и благодарить станет. Это так приятно всегда слышать. Что же касается вчерашнего дела, так за него и сам Бог благодарить велел. И только успел он так подумать, Верка тут его и узрела, выбежала с литровой банкой молока, угощает, его нахваливает, всякие слова благодарности говорит и удивление все высказывает.

Пьет Петр Павлович густое молоко и чувствует, как живительная прохлада сладостно по нутру разливается, а от слов Веркиных сердце млеет радостью, а в голове мысль бьется: «Погоди, Верка, это только начало, то ли еще будет!»

В этот вечер Сашка с соседом, выехав на большую дорогу, наметили новый маршрут: прикинули, какие есть от нее поблизости отвилки, чтоб по ним туда-сюда проследовать. Вчера по гладкой-то дороге требовалось вон сколько времени, чтобы достигнуть желаемого результата. Проселочные дороги, конечно, не подарок, трясти сильно будет, зато время сэкономится.

Вот и первая отвилка. Пока култыхали на самой малой скорости, Павлыч и горя не знал. На судне, бывало, так начнет кидать во время шторма: на полу сидишь — валишься. А тут, убеждал он себя, банки крепко привязаны, сам знай держись. Когда Сашка прибавил газ, напарника на заднем сиденье стало подкидывать как на уросливом коне.

— Ну как ты там? — обернулся к спутнику Сашка. — Может, уж не связываться больше с этими отвилками. Другие ведь не лучше. Давай перекурим.

Покурили и решили на банки посмотреть. А в них как крупные желтки в тумане плавают! А и времени-то прошло еще всего ничего.

— Стерплю! — заявил сосед. — Еще по одной пройдемся — и делу конец. Только потише бы…

— Добро! Можно и потише.

Когда снова выехали на широкую дорогу и поравнялись с деревней, сосед с кряхтеньем слез с мотоцикла, порастирал поясницу, подковылял на затекших ногах к Сашке и только собрался пожаловаться, да различил в руках его банку, а в ней — чуть сплющенный крупный масляный ком — и все как рукой сняло. Ради этого золотистого колобка и не то можно стерпеть.

Ночью у Павлыча ныла поясница, сводило судорогой ноги, в голове звенело, в висках — ломота. Но к утру все успокоилось, и он проспал почти до обеда.

Выспавшись, он начал заниматься своими делами: приводил себя в порядок, разогревал чай, обедал, кое-что делал по дому, а в голове опять напряженно работали мысли. Вечером он затолкал в рюкзак большую мягкую подушку в старенькой наволочке, похлопал себя по карманам и, заперев избу, подался к соседу. В этот раз погрузкой и размещением на мотоцикле руководил Петр Павлович. Перво-наперво он разложил на багажнике подушку, привязал ее бельевым шнуром, затем уселся сам, подоткнув полы телогрейки, и надел рюкзак. Но не на спину, а на грудь. Сашка, до того молча со всем соглашавшийся, увидел рюкзак не на спине и собрался возразить, но сосед опередил его возражения, подал ему шнур покороче и велел связать лямки на крыльцах, как удавку на груди, и чтоб как можно туже. Наконец все улажено: банки в рюкзаке на коленях, все привязано, подтянуто.

— Теперь на любую дорогу сворачивай, — самоуверенно заявил «рационализатор».

И они свернули. Проехали мимо тракторных мастерских. Дорога — только масло и сбивать. Напарник мычал, когда мотоцикл давал крен то в одну, то в другую сторону, и не успевал он после этого перевести дух, как его подкидывало на кочке, и он крепче притискивал к себе банки. «Бабу так не прижимал, как эти банки!» — невесело думал Петр Павлович.

Выехали на бетонку. Напарник ощупал себя, голову на минуту зажал в ладонях и приказал Сашке:

— Домой поехали! Все! Сейчас можешь и с ветерком.

Сашка, вывертевший руки на проселочных разбитых дорогах, был рад бетонке и так рванул, что у напарника голова запрокинулась. У самой уже деревни мотоцикл неожиданно резко развернуло и со страшным визгом бросило на бок… Пух серым густым облаком заклубился в воздухе. Он забивал ноздри, глаза, рот. Стоило поглубже вздохнуть или пошевелиться, облако оживало, клубилось, липло на одежду, на потное лицо, на все вокруг.

— Сашка… Ты что, угробить меня задумал? Ты-ы… — говорить было трудно. Даже от дыхания пух приподнимался и укутывал все удушливой пеленой.

Сашка ползал, как плавал, вокруг мотоцикла, не делая резких движений, чтоб поменьше ворошить старый, перетертый пух, нащупал Павлыча, освободил его от рюкзака. Молоко ручьем вытекало на землю и прибивало пух. Даже не прибивало, а скатывало в коконы, как тополиный пух. Осколки стекла хрустели в рюкзаке и глухо позвякивали. Отложив мокрый рюкзак в сторону, Сашка помог напарнику утвердится на ногах, хотел стряхнуть с него лишнее мокро, но пух опять ожил, заклубился в воздухе.

— Не тронь уж! Ладно хоть стекла не накрошились, — сосед несколько раз шумно со стоном чихнул, взметнув надоедное облако, и, закрыв лицо, пошел от мотоцикла.

Сашка поднатужился, поднял мотоцикл, но сдвинуть его с места не смог: гнутая толстая проволока зацепилась за педаль. Вон оно в чем дело, откуда и взялась, ведь не было же, сокрушался он.

— Ну и как теперь быть? Я ушибленный весь, подушки как не бывало, а ведь мне оправдываться за ее надо. А как? Да и масло ваше плакало, — с обидой негромко говорил сосед.

— Придумаем что-нибудь, — виновато отозвался