Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

высшую справедливость, и сам автор эту обязанность взять на себя не готов. В финале романа узлы, как положено, развязываются, и даже влюблённые вроде бы соединяются, но всё в тумане сомнений: Джоан Тост «растерзана, погублена, изнасилована и предана», Эбенезер прячется от мира в Молдене, Берлингейм исчезает бесследно, хотя, кажется, к общему облегчению.

Главный источник оптимизма – стихия языка: разностильная, многоцветно-звонкая, каламбурная, она празднует себя от первой до последней строки. Взгляните на название любой главы: длинное, как было принято у Филдинга или Смоллета, оно закручивает немыслимую интригу (например, четырнадцатая глава второй части: «Лауреат претерпевает два покушения на образ, пиратство, становится свидетелем почти дефлорации, почти бунта, убийства, жуткой беседы двух морских капитанов…»), но потом вдруг обязательно напомнит, что всё сочинено, да полюбуйтесь как искусно («…и всё это на нескольких страницах»). Или описание вдруг становится сверхизобильным и невыносимо смешным – вот, к примеру, Эбенезер Кук наряжается перед визитом к лорду Балтимору: «Не озаботившись потревожить кожу водой, он натянул своё лучшее льняное исподнее – короткое, без штрипок, густо надушенное – и чистую белую сорочку из ворсистого полотна, просторную и мягкую, с узким воротом и дутыми рукавами, которые перехватывались на запястьях чёрной сатиновой лентой, и с короткими, умеренно украшенными манжетами. Далее он натянул неотделанные бриджи чёрного бархата, тесные в бёдрах и широкие в седалище, а также прочные, белого шёлка чулки, которые, следуя новейшей моде, оставил скатанными выше колен, чтобы выставить на обозрение чёрные подвязки, державшие их. Продолжил, взявшись за туфли – полмесяца как купленные, из мягчайшей чёрной испанской кожи, с тупыми носами, на высоких каблуках, с пряжками и язычками, наподобие купидоновых луков, завёрнутыми вниз, чтобы показывать очаровательную красную выстилку…» И так далее, и так далее – ещё нескоро доберёмся мы до особым образом повязанного шейного платка! Тут важно не торопиться за поворот сюжета, а покатать слова на языке, вслушаться в ритм фраз, почувствовать тягучий, постепенно проступающий вкус длинного периода. Нет, не зря Барт в юности мечтал стать аранжировщиком, он и в прозе своей импровизирует на манер джазового музыканта, оркеструет мелодии ХХ века в стилистике XVIII-го. По-старинному обстоятельным, торжественным слогом он может рассказать и о событиях образцово абсурдных или совсем уж непрезентабельных (причём, как правило, бурно-внезапных) отправлениях организма. В этом смысле роман не только «по-бахтински» карнавален, но и очень филологичен: автор тщательно следил за тем, чтобы ни одно используемое им слово не было «младше» XVIII столетия.

Текст соблазнителен, можно сказать – эротичен, и вовсе не за счёт называния того, чего приличия не позволяют называть[439]. О мелочных табу мы напрочь забываем, любуясь пышной изобретательностью языка, его способностью сказать что угодно множеством способов. Чего стоит одно только состязание, разворачивающееся в тридцать первой главе второй части, где три многогрешные дамы, сидя за карточным столом, на двух языках обзывают друг друга разными словами, примерно синонимичными понятию «гулящая», при этом ни разу не повторяясь на протяжении семи страниц (в данном случае с ними и с Бартом состязается, конечно, ещё и переводчик!). Или в двадцать шестой главе десять страниц посвящены тому, как Эбенезер и Берлингейм, подначивая друг друга на «идеальный гудибрастик», соревнуются в рифмоплётстве.

Всё это напоминает нам, что рассказ, как и смех – социальный ресурс, основа человеческого общежития. Рассказывать мы хотим кому-то, смеяться – вместе с кем-то. Из наслаждения совместностью и возникает ощущение гуманной эмпатии, которое мы чувствуем, не можем не почувствовать за фасадом знаменитого бартовского «чёрного юмора». Изображаемый мир беспорядочен, жуликоват, абсурден – в отношении к нему варьируются все мыслимые оттенки, кроме равнодушия. Даже Берлингейм объясняется в любви к этому миру, признавая, впрочем, что любовь его обильно приправлена презрением. Однако зло ведь прорастает, как правило, именно из безразличия, холодного, тотально отвергающего. И наоборот, «насмешка, в которой нет зла», может производить эффект «волшебный» – это цитата из шестнадцатой главы третьей части романа, где несуразнейшее застолье, в котором участвуют поэт-девственник, индеец и «разангличаненная англичанка», преобразуется в семейную идиллию – всего на часок и не всерьёз, но именно потому убедительно.

Писатель не обязан исправлять мир – эту мысль Барт тоже повторял многократно и по разным поводам. Его задача – делать мир интересным, что очень немало с учётом того, что интерес – одна из форм любви к жизни. Потому вернёмся к точке с запятой – любимому автором знаку препинания. В каких случаях в нём возникает нужда? Когда предложение, и так уже длинное, не желает заканчиваться – когда между частями его нет ясного соподчинения, а в нём самом – завершённости. Я думаю, что Джону Барту точка с запятой каким-то причудливым образом напоминала о бесконечности рассказа. О том, что повествование, если оно по-настоящему интересное, готово прирастать продолжениями, версиями, и это, быть может, лучший образ земного бессмертия, которому любой человек повседневно и радостно причастен.

Издательство искренне благодарит читателей, чья заинтересованность, ожидания и вера в нас невероятно помогли выпустить эту книгу. Особую поддержку оказали: Айрат Зарипов, Кирилл Махнев, Антон Кузьмин, Денис Демиденко, Илья Бабицкий, Анна Хорошилова, Павел Пилипак, Кирилл Пенкин, Валерия Андреева, Антон Скулачев, Татьяна Осаволюк, Полина Полынская, Иван Климовских, Виктор Макаров, Екатерина Неустроева, Макс Ломберг, Тимур Таиров, Никита Ткаченко, Елена Иксанова, Елена Ядченко, Игорь Смирнов, Людмила Журавлева, Александр Солнцев, Дмитрий Гражданкин, Никита Хламов, Елена Прохоркина, Виктория Селиванова, Дмитрий Шаповалов, Борис Джарагети, Мария Литинецкая, Тимофей Григорьев, Евгений Кузмичев, Марк Пак, Эльвин Эйваз Оглы Гумматли, Андрей Семисалов, Светлана Квантик Немирова, Евгений Магдиев, Эльвира Еремеева, Татьяна Фомичева, Алексей Молчанов, Андрей Лажечников, Алексей Махнев и Александр Шиманович.

THE SOT-WEED FACTOR

Copyright © 1960, John Barth

All rights reserved

Примечания

1

Оригинальное название романа – «Sot-Weed Factor», что можно перевести, как «Сорнячный фактор» или «Торговец дурманом». Произведение унаследовало название от поэмы Эбенезера Кука «Торговец дурманом, или Путешествие в Мэриленд. Сатира», о которой речь пойдёт далее.

2

Роберт Бёртон (1577–1640) – английский священнослужитель, писатель и учёный.

3

«Вздор» (англ.).

4

Moose factory – лосиная фактория (англ.).

5

Возглавляемое Натаниэлем Бэконом вооружённое восстание поселенцев Виргинии против колониального губернатора Уильяма Беркли, вспыхнувшее после того, как Беркли отклонил просьбу Бэкона изгнать коренных американцев (1676–1677).

6

Исключительно принцип серийного оформления заставил нас уклониться от следования этому пожеланию автора (прим. изд.).