Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Однако в тот же год наступила смерть Николаса Лоу, которая до такой степени тронула Эбенезера (из-за его галлюцинации), что он нарушил обет молчания, опубликовав в «Мэриленд Гэзет» «Элегию на Смерть Дстпчт. Николаса Лоу, Эскв.», содержавшую разнообразные аллюзии на его противоречивые чувства к этому джентльмену. Затем, либо потому, что счёл свой талант дозревшим, либо по той причине, что нарушение обета, подобно потере невинности, есть дело непоправимое и из него надлежит извлечь наибольшую пользу (пусть Читатель сам рассудит, какая причина из двух), он не жалел пера: в 1730-м создал долгожданное продолжение «Дурман воскресший, или Зерцало плантатора», которое, увы, не имело успеха оригинала; на следующий год опубликовал ещё одно сатирическое сочинение, на сей раз касавшееся восстания Бэкона в Виргинии, а также пересмотренную (и выхолощенную) версию «Торговца дурманом». Весной 1732-го в возрасте шестидесяти шести он скончался от какой-то ангины, и возлюбленная сестра (вскоре последовавшая за ним), приводя в порядок его дела, нашла среди бумаг эпитафию, которую, хотя она и не датирована, Автор считает последним трудом поэта и прилагает для заинтересованных учёных:

Гниёт здесь Актор, известный обманом,

Автор поэмы «Торговец дурманом»,

Напрасно хвалимый. Мотай на ус

Сию Эпитафию, храни тя Иисус!

Коль награда за труд – слава земная,

Верна та не больше, чем шлюха площадная.

Гони её с ложа фантазий и грёз:

Сношаешься с ней – захлебнёшься от слёз.

Э. К., Джент, Пт и Лт Мда

К сожалению, наследники сочли неуместным обессмертить предка сим начертанием и взамен украсили надгробье обычной чепухой. Однако то ли сработало его предупреждение, то ли оказалась справедливой жалоба на воздух Мэриленда – тем паче, Дорчестера – который вреден для хрупкой музы, но тамошние топи, насколько известно Автору, не породили более ни одного поэта после Эбенезера Кука, Джентльмена и Лауреата Провинции.

Татьяна Венедиктова

С любовью к точке с запятой

Не лишне ли послесловие к книге такой толщины и к тому же снабжённой предисловием от автора?.. Этот автор, впрочем, не был противником текстовых излишеств, даже любил их – как возможный источник удовольствия и удивления. Письмо было важной, даже важнейшей частью его жизни, а из знаков препинания он особенно выделял точку с запятой.

К этим вкусовым предпочтениям мы ещё вернёмся, начнём же с обстоятельств биографических.

Патриот Мэриленда

Джон Барт (1930–2024) родился в Кембридже. Не в том, знаменитом, что в Англии, и не в том, что в штате Массачусетс, где находится старейший в Америке университет, а в городке на берегу реки Чоптанк, неподалёку от того места, где она впадает в залив Чесапик. Эти края славятся устрицами и крабами, а университета тут не было и нет. Кроме старшего брата Билла, была сестра-близнец Джилл, в связи с чем в домашнем и дружеском кругу Джон пожизненно именовался Джеком[427]. Их отец слыл в округе шутником и искусным рассказчиком, держал кондитерскую лавку, где продавались заодно и кое-какие книги. Мать была библиотекарем. Однако в памяти будущего писателя ранний читательский опыт не запечатлелся никак – запомнилась игра на барабане в школьном джазовом оркестре и возникший на этой почве интерес к композиции. Осенью 1947 года он поступил (почти случайно) в университет Джонса Хопкинса в Балтиморе – тогда-то Барт и открыл для себя литературу. Ошеломлённый первокурсник взялся прочёсывать «гарвардскую книжную полку»[428] – все её знаменитые пять футов слева направо. Решив, к примеру, прочитать каждый когда-либо опубликованный рассказ, он осилил за год три тысячи и понял, что находится в самом начале списка. Этот этап принёс потом плоды в виде преподавательской карьеры: она началась почти сразу по завершении университетского курса и длилась полвека: сначала в Пенсильванском университете (1953–1965), потом в университете штата Нью-Йорк в Буффало (1965–1973), затем, и уже до самой пенсии, в альма-матер – университете Джонса Хопкинса (1973–1999). «Хочешь чему-то научиться, объяви себя профессором по этой части», – следуя собственной иронической максиме, Барт преподавал, естественно, литературу и литературное мастерство. Особенно он любил вести семинары для начинающих, поскольку эти занятия давали возможность поразмышлять как бы с нуля с совсем «зелёными» студентами о том, что такое рассказ, вымысел, сюжет, язык.

Сам же Барт ещё в 1950-х годах успешно преобразился из страстного читателя в профессионального писателя: дебютный роман «Плавучая опера» (1956) был замечен критикой и даже номинирован на Национальную книжную премию. Следующий опус – «Конец пути» (1958) – написался столь же быстро, за полгода, и тоже в серьёзной (но отчасти и лукавой) реалистической манере. Оба произведения трактовали проклятый вопрос о бессмысленности существования – из интеллектуалов только ленивый не читал тогда Сартра. Получился диптих, который Барт заранее предполагал дополнить третьим романом в том же стиле и на ту же тему. Однако, к удивлению молодого (ему ещё не было тридцати!) автора новое произведение – «Торговец дурманом» (1960) – во-первых, потребовало четырёх лет работы, а во-вторых, «выбрало» совсем другую, гротескно-игровую стилистику. Далее последовали роман-аллегория «Козлоюноша Джайлс» (1966), экспериментальный сборник рассказов «Потерянный в лабиринте смеха» (1968) и роман «Химера» (1972), получивший, наконец, в 1973 году Национальную книжную премию.

Так к Джону Барту пришла известность, а заодно приклеились этикетки: «нигилист», «экзистенциалист», «чёрный юморист», «постмодернист». «Компания», к которой его причисляли критики, была весьма лестной – цвет экспериментирующей литературы 1950–1970-х годов: Уильям Гэсс, Джон Хоукс, Дональд Бартелми, Курт Воннегут, Томас Пинчон, Дон Делилло, Роберт Кувер и другие. Но быть «обобщаемым» даже на таких условиях Барту не нравилось, и он счёл необходимым высказаться, несмотря на то, что не видел смысла в теоретических пикировках писателей с критиками: в журнале «Атлантик» с разрывом в двенадцать лет были опубликованы два знаменитые эссе – «Литература исчерпания» (1967) и «Литература восполнения» (1979). Второе выворачивало наизнанку тезис первого, понятый в том смысле, что «исчерпание» словесности – невозможность в современных условиях создать что-либо оригинальное – означает её тупик и смерть. Десяток лет спустя Барт взялся доказывать обратное: исчерпать ту или иную возможность значит не просто дать ей иссякнуть, а истощить, истратить творчески – довести до предела, хотя бы и карикатурного, за которым открывается новая возможность. Это несёт не смерть, а жизнь, поскольку подразумевает новое восприятие в новом контексте.

Как раз в 1960-е годы Барт открывает для себя Хорхе Луиса Борхеса (активно переводимого в это время на английский язык) и берёт за образец Пьера Менара – героя одноименной новеллы[429]. Тот, как все помнят, перелагал «Дон Кихота» Сервантеса на язык понятий ХХ века, при этом не