Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Кажется, что до листопада ужасно далеко, – заметил он наконец.

Берлингейм улыбнулся и пожал плечами.

– Не для падших, – произнёс Генри. – Adieu, мой друг. Сдаётся мне, пророчество Папы Климента сбудется.

То были его последние слова, сказанные Эбенезеру, не только тем днём или в то время года, а вообще. Позднее, когда Анна проснулась, она призналась в боязни, что Берлингейм навсегда останется с Ахатчвупами, а намного позже – в 1724-м – поведала, что отослала его сама, чтобы быть единственной и буквальной блюстительницей брата. Так или иначе, если только не были явью позднейшие фантазии Эбенезера, больше они никогда не видели и не слышали друга. Его ли стараниями или нет, большое восстание не состоялось, хотя к 1696-му оно казалось столь неизбежным, что Николсон чуть ли не ежемесячно повышал штрафы за подстрекательство: даже лояльные Пискатауэи, кормившие самых первых поселенцев в 1634-м, воспламенились до такой степени – поговаривали, будто виновник тому виргинский губернатор Андрос – что покинули свои селения в южном Мэриленде, перебрались с императором (Очотомакватом) к западным горам, где, будучи фермерами, а не охотниками, либо перемёрли с голоду, либо влились в северные племена. Великая Пятёрка Народов, благодаря усилиям мсье Кастина, генерала Фронтенака и, быть может, также Дрепакки целиком и полностью переметнулась от англичан к французам, и резня, имевшая место в Скенектади и Олбани, почти наверняка неоднократно повторилась бы в английских провинциях, не будь главные заговорщики с острова Бладсворт столь разобщены. Тот факт, что Николсон не собрал отряд для нападения на сам остров, указывает как на связь с Генри Берлингеймом, так и на сильнейшую веру в него. К концу столетия это место стало необитаемой топью, каковой является по сей день. Предполагают, будто Ахатчвупы, кем бы то ни было ведо́мые, мигрировали на север в Пенсильванию, как сделали Нантикоки, и со временем влились в Пятёрку Народов. О конечной судьбе Куассапелага, Дрепакки, Кохункоупретса и Берлингейма История умалчивает.

Пусть необыкновенный товарищ близнецов отбыл, жизнь в Молдене так и не вернулась к былой безмятежности. Анна пребывала в чрезвычайно нервозном состоянии; затем в мае стало очевидно, что во время их короткого сожительства тремя месяцами ранее Джоан Тост понесла от супруга. Тут вышло по-настоящему серьёзное дело, поскольку вы́носи она плод до положенного срока, это непременно убило бы её, а ребёнок всяко родился бы больным; поэтому, несмотря на внезапное и страстное желание отцовства, сила которого испугала даже его самого, Эбенезер был вынужден молиться о выкидыше. Однако мало того, что молитвы его остались без ответа – как будто в наказание за них Анна посреди лета призналась, что тоже находится в интересном положении, и поэту понадобилась вся его риторика, чтобы отговорить её от самоубийства!

– Я… я «падшая женщина»! – горевала она, заворожённая термином. – Полностью обесчещенная!

– Полностью, – соглашался Эбенезер, – как и я с тех пор, как прибыл в Мэриленд! Объединим же наш позор, или я отправлюсь в могилу вслед за тобой!

Вот так Анна осталась в Молдене в относительном затворничестве, тогда как среди слуг и соседей-плантаторов размножились прескандальные истории. Однажды поэт вернулся с пепельным лицом из Кембриджа и объявил:

– Болтают, будто я вас обеих наградил детьми!

– А чего ты ждал? – ответила сестра. – Они ничего не знают о Генри, и вряд ли бы я выбрала в любовники мистера Спурданса.

– Но почему я? – вскричал Эбенезер. – Неужели люди от природы так злы? Или это Божья кара – позорить нас, как будто мы на самом деле совершили…

Анна мрачно улыбнулась его возмущению.

– То, о чём нам всегда было стыдно мечтать? Возможно, так и есть, Эбен, и если да, то у Его приговора имеется множество прецедентов. Всеобщее сомнение дикарей и крестьян: не грешили ли разнополые близнецы в утробе? Могут ли эти люди считать нас невинными теперь?

Однако оказалось, что нет такого чудовищного позора, с каким невозможно научиться жить: в Молдене никто не бывал, а отношения поэта с прислугой и полевыми работниками стали холодными и формальными, но ни Анна, ни он больше не заговаривали о самоубийстве даже после того, как начало становиться ясно, что Берлингейм не думает возвращаться. В ноябре умерла Джоан Тост, а также её новорождённая дочь; роды были в тазовом предлежании и свели бы в могилу женщину куда более крепкую; Эбенезер, убитый горем, похоронил обеих на берегу, подле матери. Срок Анны пришёлся на следующий январь: короткие роды начались поздно ночью, профессиональной помощи не было, и здоровому малышу помогли явиться на свет кухарка Грейс (немного смыслившая в повивальном деле) и сам поэт. Поскольку было крайне маловероятно, чтобы Эндрю Кук когда-либо вернулся в Мэриленд или прослышал о скандале от третьих лиц, Эбенезер счёл за лучшее не омрачать отцовскую старость правдой; взамен того он написал, что хотя Джоан скончалась в родах, их ребёнок – сын, наречённый Эндрю III – выжил и находится на попечении Анны. Нечего и говорить, что старик пришёл в полный восторг.

Этот вымысел, единожды устоявшись, заметно повлиял на Эбенезера и его сестру. Несмотря на позор, она оказалась в высшей степени пригодной к материнству и телесно, и душевно: во время беременности Анна расцвела, роды прошли легко, груди её теперь были полны молока, и, как бы она ни сокрушалась, Анна питала своего ребёнка, равно как и он её, становясь пухлой и румяной от кормления. Близнецы действительно назвали его Эндрю и начали подумывать о переезде из Молдена, как только удастся – «ради мальчика…»

Однако мы близки к концу истории, и нам придётся сделать отступление, если имеется желание узнать о судьбе того самого архиинтригана Джона Куда, дерзкого губернатора, который его преследовал, а также о большом крестовом походе лорда Балтимора, имевшем целью восстановление отобранной королём Вильгельмом хартии на Мэриленд.

Итак, о Куде, коего Николсон имел обыкновение называть «малым Фергюсоном в том, что касается правления и сторонником Гоббса в том, что касается религии»: уже в ноябре 1694-го, пока Эбенезер хворал и томился в Молдене, губернатор потребовал отчёт о махинациях негодяя с государственными доходами и обвинил Куда, среди прочих бесчинств, в принятии незаконного вознаграждения в четыре тысячи фунтов от Нижней Палаты за услуги в Революции, краже записей его уголовных судов за 1691-й, хищении государственных средств в количестве пятисот тридцати двух фунтов двух шиллингов и девяти пенсов в качестве предводителя Протестантских Ассоциаторов (не говоря о ещё четырёх сотнях в должности Государственного Казначея за Потомак и вдобавок семи сотнях векселями под