Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

– Ты устала.

Она закрыла глаза.

– Не представляешь, как.

Он встал, продолжая держать её за руку.

– Я ещё не окреп, чтобы отнести тебя в наши покои…

Эбенезер неуклюже огляделся, меняясь в лице. Все женщины заливались слезами; мужчины – кто качал головой, как Макэвой и губернатор, кто кривился, как Эндрю, или просто хмурился с ужасом и отвращением, как Смит и Соутер.

– Почту за честь! – вскричал Берлингейм, и чары рассеялись.

Все засуетились, чтобы скрыть общее смятение: Эндрю и Джон Макэвой принялись утешать своих женщин; сэр Томас и Николсон собрали бумаги и потребовали табаку; Смит и Соутер покинули комнату в сопровождении приставов.

Берлингейм взял Джоан на руки.

– Всем доброй ночи! – весело пожелал он. – Эндрю, велите стряпухе подать с утра свадебный завтрак! – Направившись в коридор, он со смешком добавил: – Смотрите, сколько миль одолевают падшие, чтобы умножить своё число! Идём, Анна, для этой задачи нужна дуэнья.

Краснея, сестра взяла брата под руку, и близнецы последовали наверх за своим посмеивающимся наставником.

– Ну что же! – донёсся из гостиной голос отца. – Нам есть за что выпить, дамы и господа! – И, обратившись к невидимой кухарке, позвал: – Грейс? Грейс! Чёрт возьми, Грейс, тащи нам бочонок!

Часть IV. Автор приносит извинения читателям. Лауреат слагает себе эпитафию

Дабы не быть обвинённым некоторыми косноязычными педантами-антикварами в том, что в сей длинной истории обошёлся с Клио, музой хроникёров, фривольнее и легкомысленнее, чем посмел даже капитан Джон Смит, Автор заранее, с полной гарантией, приводит три первоклассных ответа, выстроенных в порядке убывающей релевантности. Перво-наперво нужно помнить, как заметил сам Берлингейм, что все мы, проживая жизнь, более или менее изобретаем наше прошлое так, как диктуют Прихоть и Выгода; события былых времён в настоящий момент суть глина, из которой большинству из нас волей-неволей приходится лепить. Таким образом, Бытие превращает всех в позитивистов. Кроме того, сия Клио уже была потрёпанной и лукавой шалавой, когда Автор её нашёл; с такими, как она, нужен отпетый казуист, способный отделить искусителя от искушённого. Однако если, вопреки всему, он привлечён к Суду Общественного Мнения за насилие над неведомо какой убогой добродетелью, на которую претендует потаскуха, то Автор с удовольствием вольётся в приятнейшую из всех, какие можно вообразить, компанию своих собратьев-блудодеев, ряды которой включают благороднейшие фигуры в поэзии, прозе и политике; короче говоря, приговор в подобном суде по такому обвинению делает честь и художнику, и артефакту в том же масштабе, как занесение в Index Librorum Prohibitorum[421] или подавление Неусыпным Надзором.

В такой же мере это справедливо для соперничающих исков Факта и Фантазии, которые художник, как губернатор Николсон, может запросто обойти. Но если претензии тяжебщиков являются не субстанциональными, а формальными, то они порождают дилемму, избегнуть коей без потрошения способны лишь немногие рассказчики. Такова нынешняя тяжкая доля Автора, как может оценить читатель.

История Эбенезера Кука рассказана; Драма не желает ничего сверх его согласия на условия Джоан Тост; многочисленные последствия очевидны. Всё остальное – спад; те ступени, что возносят его в брачные покои, увлекают и вниз по крутому склону dénouement[422]. С другой стороны, в истории остаётся так много всего – и всё опирается на скудные факты и богатую фантазию – что Автор должен рискнуть этими грубыми комментариями, дабы её продолжить в надежде, что Читателю достаточно интересна судьба близнецов, их наставника, Бертрана Бёртона, Слая и Скарри, а также остальных, чтобы позволить себе некоторую уступку Любопытству ради Формы…

Уверенность Эндрю Кука (о которой он бессчётное число раз объявил за ночным бочонком и далее за свадебным завтраком) в том, что солнце навсегда воссияло над их бедами и с этих пор будет светить не только счастливому и процветающему семейству, но и более ещё счастливой, более славной Провинции, оказалась – увы! – далеко не вполне подтверждена историей. В действительности, за возможным исключением бондаря Уильяма Смита и торговца опиумом капитана Митчелла, которые вскорости оба сошли со сцены Клио и больше о них до сего дня ничего не слышали, нельзя сказать, будто жизнь кого-нибудь из наших героев оказалась приметно блаженной; кто-то, конечно, жил безмятежнее, однако других ожидали более или менее серьёзные повороты к худшему, а некоторые преждевременно скончались.

Тома Тэйло, например, грузного торговца законтрактованными слугами, освободили из его собственного услужения в Молдене сразу после того, как он пообещал не выдвигать никаких обвинений против Джона Макэвоя; понадеялись, что опыт склонит его к менее грязному промыслу, однако через неделю он уже опять торговал редемпшионерами по всему графству Талбот, а через несколько лет был удавлен на острове Тилгмен одним из объектов своих вложений – огромным шотландцем, имевшим всю полноту страсти Макэвоя к свободе, но ни капли его смекалки. Не более удачливым оказался Бенджамин Спурданс – «человек, которому нечего терять»: Эндрю обнаружил его в тюрьме в Аннаполисе, отбывающим срок за мелкое воровство, и вернул на прежнюю должность надсмотрщика в табачных полях Кук-Пойнта, но того настолько подкосили бродяжничество и отчаяние, что уже следующей зимой лихорадка навсегда лишила его той единственной вещи, которую он ранее не терял.

О полковнике Роботэме, которого тот же недуг унёс в апреле 1698-го, можно сказать, что большего срока Жизнь ему не задолжала, но кто не пожалеет, что его странствие завершилось не позором – который, если свершился, способен освежить не меньше, чем успех – но конфузом? Соучастник революции 1689-го и член Совета при обоих королевских губернаторах Мэриленда, он и четыре столь же гибких чиновника трусливо бежали в Англию в 1696-м, когда Николсон открыл дело против их бывшего вожака. В придачу к его унижению Люси так и не нашла супруга. Её дитя, девочка, родилась в срок, вне брака, и была выращена в поместье полковника его вдовой. Сама Люси всё дальше и дальше отпадала от благоприличий: бросив ребёнка, она открыто жила в Порт-Тобакко любовницей своего соблазнителя, преподобного мистера Табмена, пока в 1698-м этого джентльмена с его коллегой, преподобным Перегрином Кони, не отрешил от дел их епископ за пьянство, азартные игры и двоежёнство. О дальнейшей её судьбе ничего достоверно не известно, но грустно слышать о молодой проститутке в таверне Рассекса (которую Мэри Мангаммори выкупила из поместья Роксанны в совместное с Харви Рассексом управление), добившейся определённой славы среди охотников нижнего Дорсета по причине «Медведя на заду» – могла ли то быть веснушчатая Большая Медведица?

По крайней мере, полковник был избавлен от мороки с устроением для