Торговец дурманом - Джон Симмонс Барт

Остальные возликовали: Анна и Эбенезер с облегчением обнялись; Эндрю чопорно извинился перед Берлингеймом и похвалил за план. Так же сделали Николсон, сэр Томас и Джон Макэвой. Роксанна и Генриетта смотрели одобрительно. Безучастной осталась лишь Джоан Тост, и вид её омрачил радость Эбенезера.

Бондарь вышел под стражей и вернулся со свитком пожелтевших бумаг, в которые Берлингейм так и вцепился. Он и сэр Томас бегло просмотрели оборот и заявили, что в сочетании с журналом Ассамблеи 1691 года улик достаточно, чтобы начать преследование Куда и его сообщников. Затем, пока Соутер, сэр Томас и губернатор обсуждали детали передачи Молдена, а также переправы двоих через Залив в Пенсильванию, Берлингейм отвёл Эбенезера в сторону.

– Помнишь историю, которую я рассказал по пути в Плимут? – спросил он взволнованно. – Как Поухатан захватил сэра Генри и капитана Джона?

Эбенезер улыбнулся.

– Если мне не изменяет память, они заключили какую-то срамную сделку насчёт королевской дочери, но чем дело кончилось, мы так и не узнали. Здесь остальное?

– Да, и, по-моему, история кончена. Давай, прочтём, пока Том и губернатор занимаются этими подонками.

Сразу и на месте, невзирая на общий накал страстей в комнате, они совместно прочитали вторую и последнюю часть «Приватного журнала» сэра Генри Берлингейма, которая начиналась там, где закончилась первая – с того, что автор и капитан Джон Смит, заточённые в селении Императора Поухатана, ждут рассвета, когда последний должен был рискнуть их жизнями, чтобы сделать то, что оказалось невозможным для самых способных юношей деревни: лишить Покахонтас девственности.

«Нас препоручили двум дюжим Стражам [написал сэр Генри], наказав им исполнять любое наше желание и умертвить, ежели вздумаем бежать. Тогда мой Капитан затеял потчевать меня отчётами, бесконечными и сальными, о разных девах из экзотических стран, коих он дефлорировал. Он угощал меня этим, пока я не устал настолько, чт притворился спящим, но всю ночь украдкой за ним следил.

Около полуночи мой Капитан, уверовавший, будто я сплю, поднялся с ложа (такого же, как у меня, грязного тюфяка на голой земле) и призвал одного из наших Стражей. За этим последовало совещание шёпотом, хотя и не такое уж приглушенное, раз я разобрал суть. Он постоянно поглядывал: сплю ли я? И для недогадливых, да, я спал, но один глаз держал приоткрытым, а оба уха – востро, а потому внимал их беседе без труда. Смит заявил, чт он голоден, это немало подивило меня, так как я видел, он проглотил на императорском пиру столько, чт хватит перезимовать всему Джеймстауну. Он потребовал немедля принести еды. Дикарь не захотел утруждаться, так мне показалось, тем более, когда мой Капитан взялся расписывать, по каким томится блюдам, а именно: один баклажан (сей фрухт иногда именуют Обержином) с кукурузной мукой, в кот его приготовить; и вода, чтбы запить…»

– Баклажан! – пробормотал Берлингейм.

«Он твердил, чт белые люди только так и готовят фрухт баклажан. О чём я знал, чт это ложь.

Дикарь взмолился, напомнив о часе ночи и времени года, но мой Капитан настаивал (помимо того, чт подкупил его какой-то безделушкой из своего поганого кармана), потому тот наконец согласился украсть баклажан и муку из хранилища близ императорского дома. Отбыв, Страж отсутствовал какое-то время, на протяжении кот мой Капитан кружил по хижине, аки муж, чья жена рожает; при этом он не забывал удостовериться, опять и опять, в том, чт сон мой безмятежен и глубок.

Когда дикарь вернулся с двумя высушенными баклажанами и полным блюдом муки, не говоря о глиняном кувшине с водой, мой Капитан вознаградил его второй побрякушкой и попросил удалиться, если не трудно, из хижины и сесть снаружи, ибо белые люди (по его утверждению) всегда приготовляют пищу втайне. Страж сделал, как было велено, сгорая от желания изучить свои сокровища, а мой Капитан, оставшись один, немедленно взялся обрабатывать баклажан в страннейшей манере, какую я когда-либо наблюдал. Право слово, я был настолько потрясён, чт даже спустя недели здесь, в Джеймстауне, когда стал записывать сие повествование в мой дневник, мне было нелегко осознавать, чт всё это правда. Ибо не узри я этого лично, то никогда бы не поверил, будто видел нечто иное, нежели непристойное порождение какой-то грязной фантазии. Воистину бесконечны и пребывают вне кругозора людей благоразумных и добродетельных порочные рецепты и практики тех блудливых особ, служителей плоти, кои всё ещё ставят Венеру & Бахуса превыше целомудренной Минервы и со рвением академистов изучают все приёмы и тёмные изыски похоти! Я краснею, поверяя это дело бумаге, даже сим приватным страницам моего журнала, кот, клянусь, не увидит никто, покуда я жив».

– Вот тебе и на! – воскликнул Берлингейм. – Не хватает куска страницы, и следующей тоже! Смекаешь, Эбен, что тут у было?

– Имеешь в виду Священный Баклажан, о котором говорил Тайак Чикамек? Не исключено, что некая связь имеется…

– Я уверен – так и есть! Чёрт возьми, что это может значить?!

Они продолжили чтение. Генри с выражением жадного, почти мучительного нетерпения, а Эбенезер – с первыми уколами тревоги.

«По сей причине [повествование возобновилось после отсутствующего отрывка] я испытал великую досаду, когда, придя через несколько часов в чувство, открыл, чт на самом деле перешёл в состояние, кот до этого симулировал, а именно – глубокий безмятежный сон…»

– Будь он проклят! – вскричал Берлингейм.

«Мой покой был нарушен дикарским Стражем и Смотрителем. Вскочив, я увидел, чт Солнце уже взошло. Снаружи до моего слуха донеслись вопли и вой многих дикарей. Я сообразил, чт они собрались на энергичное искушение их принцессы моим капитаном. Он же, когда я взглянул на него, был полностью одет, а поскольку не было видно никаких признаков Обержина или других вещей, я призадумался, не была ли сцена, кот я наблюдал минувшей ночью, просто диковинным сном из тех, от коих обычно страдают люди, когда смерть на пороге…»

– Выходит, он это видел, чем бы оно ни было, – заключил Эбенезер.

– Но страница пропала!

«Правда то, продолжил журнал, чт когда мы покинули хижину под присмотром наших стражей-дикарей и нас повели на городскую площадь, мой Капитан выказывал некоторое затруднение при ходьбе, будто избегал сводить ноги, но этот недостаток можно было с тем же успехом приписать как страху (кот, как хорошо известно, способен расслабить чресла),