Эволюция: от неандертальца к Homo sapiens - Хуан Арсуага

– Что такое? – спросил я.

– Ты заметил, как много здесь людей и как мы все спокойны?

– С чего бы нам нервничать?

– Я хочу сказать, что мы – одомашненный вид.

– И кто же наш хозяин?

– Сначала давай разберемся, каковы признаки доместикации. Что общего у одомашненных пород собак, коров и овец?

– Что?

– Во-первых, высокий уровень социализации: это стадные животные, следовательно, их можно объединить в стада – для этого они и были одомашнены. Одиночные животные нас не интересуют.

– И не существует ферм, где разводят котов?

– Нет.

– Но ведь кошка – домашнее животное.

– Не совсем. Представь, что у нас, людей, был бы дикий предок, но в какой-то момент мы бы сами себя приручили. Обрати внимание, как здесь спокойно. Мы бы вышли на Гран-Виа, и она была бы полна людей, которые не ссорятся и не грызутся друг с другом. Мы терпимы, умеем объединяться для достижения общей цели, образовываем стада с другими представителями нашего вида, с которыми мы не связаны кровным родством, более того, даже с ними не знакомы. Помести волков из разных стай в одну комнату, и они тут же разорвут друг друга на части. Ладно, не будем пока углубляться в разницу между поведением стаи и социальным поведением… Одним словом, одомашнивание человека началось с социальных видов.

– А когда-нибудь удавалось социализировать те виды животных, которые социальными не являлись?

– Никогда.

– Каковы основные черты одомашненного вида?

– Мягкость, покорность, отсутствие агрессии.

– И как их развить?

– При помощи инфантилизации. Как я уже недавно говорил, собаки не взрослеют, они навсегда остаются детьми. Если бы они были взрослыми, то не смогли бы ужиться между собой и постоянно оспаривали бы положение хозяина.

– Некоторые пытаются, – возразил я.

– И их наказывают, а если они продолжают упорствовать, их убивают. Вот как человеку удалось превратить волка в домашнее животное: для разведения отбирались только самые послушные из них. Ты помнишь, в чем заключался процесс одомашнивания?

– В контроле над размножением.

– Это самое важное. Ты одомашниваешь тогда, когда решаешь, кто будет размножаться, а кто нет. На каком основании? На том, что домашнее животное должно приносить тебе пользу: давать молоко или шерсть, быть твоим компаньоном, тянуть телегу или охранять дом. По твоему усмотрению. Каждое домашнее животное выполняет определенную практическую задачу, но у них должна присутствовать одна общая черта: послушание. Так, слоны, например, должны быть покладистыми, поскольку они обладают неимоверной физической силой. Для этого они должны жить вместе, в стадах.

В процессе разговора Арсуага кончиками палочек разламывал суши, отделяя рис, который ему не понравился, но он не жаловался и ничего мне не сказал по этому поводу. Он просто отодвинул его к краю тарелки. «Он покорный», – подумал я.

– А то, что ты говорил об инфантилизации, относится и к людям? – спросил я, засовывая в рот ролл с копченым угрем. – Мы никогда не становимся взрослыми?

– Ведь действительно, люди играют всю свою жизнь и никогда не взрослеют. Посмотри, какую бурю эмоций вызывает у нас, например, футбол.

– Мне не нравится футбол.

– Твои симпатии и антипатии не имеют абсолютно никакого значения. Суть в том, что мы представляем собой вид какого-то домашнего животного.

– А в чем для человека заключается взросление?

– Для собаки повзрослеть – значит стать волком.

– Хорошо. А для человека? – не сдавался я.

– Неандертальцем. Стать неандертальцем, – сказал он, и между нами воцарилась гнетущая тишина.

«Стать неандертальцем, – подумал я. – Так я и есть неандерталец. Являюсь ли я созданием бесхозным, затесавшимся среди прирученных и выдрессированных как следует? Быть может, Арсуага – это тайный неандерталец, который всего лишь притворяется, что живет по правиламHomo sapiens?»

Палеонтолог заметил замешательство, вызванное его заявлением, и добавил:

– Ладно, сейчас разберемся. Я сказал это исключительно для наглядности.

– Ты сказал, что мы должны превратиться в вид, который уже давно вымер, чтобы повзрослеть.

– Отчасти – да. Мы – одомашненные неандертальцы.

– Неандертальцев нельзя было приручить?

– Почему же? Они были одомашнены. Так появились мы: ты и я. Но прояви немного терпения, мы еще до этого доберемся. Пока же получается, что человек безграничен в своей инфантильности, в том числе с физической точки зрения. Наш мозг меньше по размерам, чем мозг наших предков: в ходе эволюции он уменьшился.

– И это как-то сказалось на наших умственных способностях?

– То же самое происходило с домашними животными. Скажем, у коровы мозг меньше, чем у тура[28], а у собаки – меньше, чем у волка.

– А у нас мозг меньше, чем у…

– Чем у кроманьонца, у человека, обитавшего в пещере Альтамира, у представителей вида Homo, населявших Землю двадцать пять тысяч лет назад.

– Но ведь с когнитивной точки зрения мы более развиты.

– Я бы не был так в этом уверен. Вспомни хотя бы бизонов, нарисованных древними людьми в Альтамире.

– Давай проясним, – уточнил я, – мы стали людьми, потому что наш мозг увеличился в размере, так?

– Да.

– Но его последующее уменьшение не привело к нашему «расчеловечиванию».

– Напротив, породило современного человека в том смысле слова, в каком мы понимаем его сегодня. Это существо домашнее, ручное; он не должен быть грубым и агрессивным в нашем представлении. Вспомни слова Иисуса Христа: «… если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное». Именно это с нами и произошло, в буквальном смысле.

– Но в Царство Небесное мы так и не вошли, – ответил я.

– Разве это не Царство Небесное? – он обвел рукой помещение, где мы находились.

– Ну, – согласился я, – мы прекрасно беседуем, сидя в ресторане, едим суши, вкуснее которых я ничего не пробовал, окружающие на нас не нападают и не пытаются отнять еду, надо отдать им должное… Возможно, это и есть Царство Небесное.

– Чего еще желать? – возразил Арсуага, иронично улыбнувшись. – Ты бы предпочел, чтобы тебя окружал хор ангелов? Тебе интересно петь в хоре ангелов?

– Я бы предпочел его, – я показал на краба в мягком хрустящем панцире.

– И это наш потолок, – язвительно резюмировал палеонтолог. – Мы достигли своего предела.

– Выходит, мы