Ты - моя тишина! - Ария Шерман

настигло. Не эмоции — они были загнаны куда-то глубоко, в заблокированный отсек. Физическая реакция. Холодная, тяжёлая волна разлилась из центра грудины, сдавила рёбра, сделала вдох коротким и поверхностным. Пустота. Не та удобная, рабочая пустота оператора, а другая — гулкая, бессмысленная.

Он вспомнил её слова: «Я выйду замуж. За нормального человека… И буду стараться забыть». Она не просто сказала. Она сделала. Уехала, не оглянувшись. Самый правильный, самый умный её поступок.

Он закрыл глаза, но не чтобы спать. Чтобы увидеть. Её лицо в свете коптилки в избе. Её губы, шепчущие ему на ухо. Её смелые, яростные глаза, бросающие ему вызов. И последнее, что он ей сказал при всех: «Не умею».

Теперь он лежал в этой пустоте, и единственное, что в ней было — это странное, новое знание. Знание того, что где-то там, далеко, существует точка, в которой есть она. И он знает её точные координаты в своей памяти. Навсегда. Но пути к ней нет. Он сам его разрушил, засыпал камнями и минировал, как опасный проход. Потому что путь к ней вёл через ту территорию, на которой он был абсолютно беспомощен — территорию тишины после боя, спокойного утра, простых слов и той самой «нормальности», которой он боялся как засады.

Он не чувствовал боли. Он чувствовал… точность. Жестокую, неумолимую точность своего решения. Она спасена. Она уезжает. Она будет жить. Его миссия выполнена. Всё чисто.

Снаружи прозвучала команда на вечернюю поверку. Он встал, поправил камуфляж, вышел в строй. Его лицо было привычной каменной маской. Голос чётко отзывался на перекличку. Никто, глядя на него, не догадался бы, что внутри только что захлопнулась тяжёлая, бронированная дверь. И за ней осталось единственное, что когда-либо было хрупким и настоящим.

Глава 16

Год спустя

Город Оренбург встретил зиму сурово, но без злобы. Снег лёг плотным, утрамбованным одеялом, приглушая звуки. Воздух был колючим и чистым, пахнущим морозом и дымом из труб. Старые двухэтажки в центре и безликие многоэтажки на окраинах — всё это было её миром теперь. Миром, который вращался вокруг районной поликлиники на улице Советской.

Год — это много. За год можно пройти курс реабилитации. Вернуться на работу. Научиться спать, не просыпаясь от каждого шороха за стеной. Начать улыбаться пациентам так, будто твоя собственная душа не разбита вдребезги. За год можно даже сходить на пару свиданий. С Владимиром, коллегой-терапевтом, который говорил о диагностике язвы с таким же пылом, как о планах на отпуск. С Денисом, приятным парнем из спортклуба, чьи разговоры крутились вокруг протеина и курса биткоина. Она сидела напротив них, кивала, улыбалась и чувствовала себя стеклянным колпаком, через который до неё доносились лишь приглушённые, бессмысленные звуки.

Жизнь вошла в колею. Белый халат, пахнущий стиркой и слабым антисептиком. Скрежет шариковой ручки по бумаге. Тепло детской ладошки в её руке во время осмотра. Сплетни в курилке, планы на новогодний корпоратив. Всё было так, как он и предсказывал. Правильно. Спокойно.

И абсолютно, до тошноты пусто.

Особенно эта пустота обрушивалась в местах вроде гипермаркета «Континент» на выезде из города. Она стояла перед бесконечным стеллажом с крупами, пытаясь выбрать гречку. Просто гречку. Яркий, режущий глаза свет люминесцентных ламп, бездушная поп-музыка из динамиков, гул десятков голосов, визг детских кабриолетов, стук колёс тележек. Слишком много всего. Её мир после гор «Карандара» стал очень тихим и очень маленьким — квартира, работа, маршрутка. А здесь всё обрушивалось на неё лавиной, заставляя сердце биться чаще, а пальцы сжимать ручку тележки до побеления костяшек. Она смотрела на пакеты: «Ядрица», «Продел», «Зелёная», «Быстрого приготовления». Простой выбор превращался в неразрешимую задачу. Какую он ел? — пронеслось в голове предательской мыслью. Она с силой тряхнула головой, схватила первый попавшийся пакет и двинулась к кассе, чувствуя, как её лоб покрывается испариной.

А ещё вернулся Максим. Как будто ничего и не было. Как будто он не называл её «шизичкой» и «идеалисткой, мнящей себя матерью Терезой», когда она собиралась в «Карандар». Теперь он был олицетворением раскаяния и заботы: огромные букеты в поликлинику («Доктору Соколовой — от благодарного пациента», чтобы не смущать), звонки, настойчивые приглашения в дорогие рестораны с правильным вином.

«Нужно двигаться вперёд, Ань. Закрыть эту страницу. Забыть этот кошмар. Я понимаю теперь, как был неправ», — говорил он своим бархатным, убедительным голосом. Он был воплощением той самой «правильной» жизни. И от одного его вида, от запаха дорогого парфюма и вида его идеально отполированных ногтей её начинало тошнить.

Лиза уехала в Питер почти сразу, сменила номер, завела блог о здоровом питании и йоге. Иногда она присылала открытки. Короткие, светлые. Без упоминаний прошлого. Аня её не винила. У каждого был свой способ выжить.

Единственным светом в этом сером мареве была Настя. Её подруга со времён меда, которая ушла из медицины после второго курса, крикнув: «Я не могу смотреть на страдания, я буду создавать красоту!». И создавала. Работала дизайнером в местной студии, красила волосы в цвета, которых не существует в природе, носила несочетаемую одежду, которая на ней выглядела гениально, и вечно влюблялась — то в бармена, то в музыканта, то в заезжего фотографа. Её энергия была стихийной, неудержимой и целительной. Именно Настя вламывалась к ней в квартиру с пиццей и сериалами, тащила на ужасные indie-концерты в тесных подвалах, заставляла смеяться над абсурдностью жизни.

Наступила зима. Колючий, сухой оренбургский мороз, искрящийся иней на ветвях, пар изо рта. Был уже конец ноября, сумерки сгущались быстро, зажигая жёлтые окна поликлиники. Аня, закончив приём, вышла на крыльцо, кутая нос в шарф. Холод обжигал лёгкие, но это был знакомый, почти уютный холод родного города.

У обочины, вопреки всем правилам, стояла ярко-синяя «Шкода Октавия» Насти. Из окна водителя уже махала рука в огромной разноцветной варежке.

– Ан! Иди сюда быстро, замерзаю!

Аня улыбнулась — впервые за день по-настоящему — и, осторожно ступая по утоптанному снегу (нога иногда всё ещё напоминала о себе тянущей болью), подошла к машине.

Анна вышла из поликлиники, кутаясь в шарф. Рабочий день тянулся, как патока.

У тротуара, нарушая все правила, стояла ярко-синяя «Шкода» Насти. Из окна уже неслось:

— Ань! Сюда!

Настя выскочила из машины, вся в длинном пёстром пуховике и смешной шапке с помпоном.

— Ты как призрак ходячий, — заявила она, оглядывая подругу с ног до головы. — Бледная, глаза в пол-лица. В тебе ни огонька, ни искорки! Так не