Ты - моя тишина! - Ария Шерман

до автоматизма действия — зеркала, ремень, передача, плавный выезд со двора — она постепенно входила в роль. Роль врача, профессионала, человека, у которого есть рутинные обязанности, а не экзистенциальные страхи.

«Просто проверю карточки, — сказала она себе вслух, сливаясь с потоком машин на заснеженной улице. — Обычное дело. Всё в порядке».

Она резко увеличила громкость радио, где весёлый ведущий болтал о новогодних распродажах. Глушила навязчивые мысли громким, бытовым шумом. Её новая, мирная, гражданская миссия была проста и понятна: добраться до работы, выполнить профессиональный долг и вернуться готовить ужин для друзей. Никаких выстрелов, никаких преследований, никакой смертельной тишины между двумя людьми, затаившими дыхание. И она была намерена выполнить эту миссию безупречно.

В кабинет без стука вошёл Максим. Он был в дорогом пальто, с лёгкой, самодовольной улыбкой, как человек, зашедший на свою территорию.

— Анечка, а я тебя ищу! Слышал, ты вернулась в строй. Решил проведать, — его голос был маслянисто-заботливым.

Разговор был коротким, но точным ударом по больному. Он не кричал — он жалел себя. Говорил, как страдает «без неё», как она «потеряла себя» в этой авантюре. Каждое его слово, обёрнутое в фальшивую нежность, било туда, куда он целился: в её шаткую уверенность, что она может вернуться к нормальной жизни. Анна не чувствовала к нему ничего, кроме холодной усталости, но он знал, куда нажимать. Он напомнил ей, кем она была до всего этого: удобной, предсказуемой, его. А теперь — испорченной, сломанной. И особенно язвительно он ввернул:

— Лиза говорила, ты с тем... ну, с тем оперативником... Кириллом, кажется? Жаль, что не сложилось. Хотя, может, и к лучшему. Такие мужчины... они не для тихой жизни.

Он знал. Знал про Кирилла, знал, что они не вместе. И это было не о заботе — это было о том, что его мужское эго оказалось задето. Кто-то другой оказался рядом с ней в трудную минуту. Кто-то, кого она, видимо, предпочла ему. Анна держалась, отвечала холодными, отрезающими фразами, но внутри всё сжималось в комок от унижения и злости. Когда он наконец ушёл, пообещав «не сдаваться», она опустилась на стул, чувствуя себя выжатой и грязной. Он сумел за пять минут отравить всё то маленькое спокойствие, что она с таким трудом собирала по крупицам.

Она не могла пойти сейчас на ужин. Она достала телефон и быстро набрала Насте сообщение:

«Не смогу остаться на ужин. Встретила Максима. Мне нужно прийти в себя. Извинись перед братом.»

Ответ пришёл почти мгновенно:

«Максим??? Да я его на корм рыбам пущу! Ладно, родная, отдыхай. Но завтра — подробный разбор полётов! Обнимаю крепко!”»

Эта вспышка яростной заботы подруги тронула её, но не согрела. Холод внутри оставался.

Прошёл почти час. Анна уже собирала вещи, чтобы уехать домой и укрыться в четырёх стенах, когда телефон снова завибрировал. Настя.

«Аня, беда. Моя тачка тут, на парковке у ТРЦ, окончательно умерла. Не заводится, электрика вся в ноль. Эвакуатор час ждать. Что делать? Мне ж теперь до дома как?»

Анна зажмурилась. Судьба, казалось, решила протестировать её на прочность до конца. Она глубоко вздохнула и набрала номер подруги.

— Алло, Насть. Слушай, я тебя подвезу. Я ещё на работе. Доеду до тебя за пятнадцать минут, — сказала она, и её собственный голос прозвучал удивительно ровно. Автоматизм заботы сработал быстрее, чем паника.

— Ой, ты моя спасительница! — в трубке послышались чуть ли не слёзы облегчения. — Но как же ужин? Ты же...

— Я тебя подвезу до дома, — перебила её Анна твёрдо. — Но остаться не смогу. Честно, Насть, мне надо побыть одной. Я... я не в форме для гостей. Просто довезу тебя до порога. И уеду. Договорились?

В голосе её прозвучала такая усталая, но непреклонная решимость, что Настя даже не стала спорить.

— Договорились... — сокрушённо вздохнула та. — Ладно. Жду.

Глава 17

Год спустя. Другая сторона тишины, за тысячи километров...

После триумфального захвата «Муллы» группа «Гром» не была распущена. Их перебросили на спокойный, но нервный участок границы — следить, чтобы осколки разгромленной сети не попытались срастись заново. Работа стала размеренной: патрули, наблюдение, бумажные отчёты. Солдатская рутина.

И в этой самой рутине товарищи начали замечать перемены в Кроте. На службе он оставался безупречным: его выстрелы били без промаха, донесения были лаконичны и точны, дисциплина — выше всяких похвал. Но в минуты затишья, когда другие коротали время за картами или болтовнёй, Кирилл не просто замыкался в себе. Он словно отключался. Его острый, всегда сканирующий взгляд терял фокус, уносясь куда-то далеко, в зимнюю дымку за окном. Он мог подолгу смотреть на потрескавшийся экран планшета, хотя все данные были давно изучены, или раз за разом протирать уже сияющий ствол своей снайперской винтовки.

Первым это уловил Волков. Однажды вечером, когда Шерхан колдовал над примусом, а Крот сидел на крыльце заставы, уставившись на зажигающиеся внизу огни пограничного посёлка, командир тихо произнёс:

— Слишком глубоко копаешь, Крот. Отработал задачу — отпусти.

Кирилл лишь вздрогнул, кивнул, но взгляд не отвёл. Отпустить? Он пытался. Он замуровал все воспоминания в самый надёжный банк памяти. Но стена вышла стеклянной — он видел сквозь неё каждый день.

Шерхан действовал иначе — напрямую и без церемоний.

— Эй, айсберг! Опять в космос улетел? — хлопал он его по плечу. — Про ту самую, доктора, думаешь? Да забудь ты. У неё сейчас своя жизнь: кино, капучино, магазины... Ты для неё теперь как кошмарный сон — вспомнится раз в год и то вздрогнет.

Кирилл молча отходил. Шерхан бил точно в цель, озвучивая то, о чём Кирилл боялся думать. Он знал: Игорь прав. Её мир — это детский плач в поликлинике, запах книг, тишина библиотек. Не грохот выстрелов, не запах пороха и пота, не прицел на соседа. Он для неё — чёрная полоса, авария на ровном месте. Яркая, страшная, но оставшаяся позади. Мысль, что она может стереть его из памяти, была невыносима. Но мысль, что она помнит и страдает — казалась ещё страшнее.

Прошли недели. Рутина на заставе продолжалась, превращаясь в однообразный цикл патрулей, наблюдений и бессонных ночей. Но для Кирилла этот цикл стал камерой пыток тишины. Его отстранённость перестала быть просто меланхолией. Она стала физически ощутимой — он ел меньше, спал урывками, а его глаза, даже на задании, периодически теряли фокус, застревая на какой-то