Ты - моя тишина! - Ария Шерман

уже газ в пол и в чащу! Пока они «Куда?» и «Что?» кричали, мы уже тут, с дорогим гостем. В общем, – Шерхан развёл руками с театральным пафосом, – по гроб жизни обязан их связисту. Приняли нас за своих. Подарок судьбы, не иначе.

Кирилл, осторожно опустив Анну на скрипучую лавку, наконец оторвал взгляд от её бледного лица и посмотрел на пленного. В уголке его рта дрогнула едва заметная спазма – самое близкое к улыбке, на что он был способен.

– Везучий дурак, – произнёс он хрипло, обращаясь к Шерхану.

– Ага, не то, что некоторые, кто по горам с принцессами наперевес бегает! – парировал Шерхан, тут же переведя взгляд на Анну. – Что, красавица, как вам наш маленький триумф? Без вас бы не получилось, честное слово – вы как талисман невезения, которое оборачивается фантастическим везением!

Анна, всё ещё держась за руку Кирилла, слабо улыбнулась.

– Я… даже не знаю, что сказать.

– И не говорите, – Шерхан подмигнул. – Лучше отдохните. А мы тут пока нашего господина в презентабельный вид приведём. Будет что командирам на радость предъявить.

Глава 15

Три дня спустя

Два дня на базе прошли в странной, выжидательной тишине. Анне наложили тугую гипсовую повязку и прописали покой. Кирилла она не видела ни разу — он словно испарился. Лиза, постепенно приходившая в себя, на третий день уговорила её выбраться из душной палаты.

— Хоть немного воздуха, — упрашивала она, помогая Анне перебраться в инвалидную коляску. — Вон там, в роще, беседка. Солнышко.

Они выкатились на аллею. День был тихим, почти мирным. И именно в этот момент из-за угла штабного здания донеслись знакомые голоса. Волков, Шерхан и… он. Они стояли в тени старой раскидистой ели, не видя девушек за кустами сирени.

— …отчёт закрыт, последствия минимизированы, — говорил Волков своим глухим, размеренным тоном. — Остался один неформализованный вопрос. Крот. Что у тебя с девушкой?

Тишина. Анна замерла, схватившись за колёса коляски.

— Ничего, командир, — голос Кирилла прозвучал плоским, как доска. — Задание выполнено. Гражданская эвакуирована. — Ой, да брось ты! — фыркнул Шерхан. — Мы все видели, как ты на неё смотришь. Как в лесу за неё чуть «Киту» глотку не перегрыз. Это не «ничего». Это что-то очень даже определённое.

— Свои дела не путайте со службой, — отрезал Кирилл, но в его голосе уже слышалось напряжение.

— Это не вопрос службы, — не отступал Волков. Его тон сменился с обычного на командный, железный. — Это вопрос боеспособности. Личная вовлечённость — угроза для группы. И для неё самой. Так что, как старший, приказываю: доложи, что там. Как есть.

Наступила долгая, тягостная пауза. Анна почти перестала дышать.

— Не… любить, — наконец выдавил Кирилл. Слово прозвучало чужим, надтреснутым. — Потому что не умею. Не… приспособлен для этого. Всё, что умею — это воевать. Обеспечивать. Прикрывать. Чувства… они здесь лишние. Они мешают. Она… она должна уехать. И забыть. Это будет правильно.

— Да ты её любишь, упрямый чурбан! — не выдержал Шерхан. — Это же по тебе как по писаному видно! Ты ради неё пол-операции похерил, из-за неё чуть сам не подох, ты на неё смотришь как…

— Хватит! — резко, почти срываясь, оборвал его Кирилл. Голос его на секунду дрогнул, выдав ту самую боль, которую он так яростно отрицал. — Какая разница? Даже если так… что я могу ей дать? Тишину? Провалы в памяти? Ночные кошмары? Она заслуживает… солнца. Спокойствия. Того парня в галстуке, о котором говорила. Не меня.

Анна больше не могла слушать. Её лицо было мокрым от слёз, которых она даже не ощущала. — Лиза, — прошептала она, с трудом выталкивая из себя слова. — Увези меня. Сейчас же. Пожалуйста.

Лиза, бледная и потрясённая, кивнула и резко развернула коляску, увозя подругу прочь от ели, от голосов, от этого приговора, вынесенного с такой солдатской, беспощадной честностью.

На следующее утро за ними прислали машину. Анна, молчаливая и собранная, отказалась от официальных проводов. Они уехали на рассвете, пока база ещё спала. Она не оглянулась ни разу. В самолёте, глядя в иллюминатор на проплывающие внизу облака, она думала не о горах, не о страхе, не о спасении. Она думала о его голосе, сказавшем «не умею». И о своей собственной, новой, страшной силе — силе уйти, не прощаясь, оставив позади и войну, и того, кто так и не научился в ней жить.

База погрузилась в рутину после шторма. «Муллу» под усиленным конвоем отправили «наверх», отчёты были сданы, операция «Тишина» официально считалась успешно завершённой с нестандартным, но ценным результатом. Группе «Гром» объявили неделю отдыха и переформирования.

Кирилл находился на стрельбище. Монотонный грохот выстрелов, запах пороха, отдача приклада в плечо — всё это было лекарством. Механическим, действенным. Он загонял себя до седьмого пота, пока мышцы не начинали гореть, а сознание не становилось чистым, пустым экраном. Только цель, мушка, спуск.

Именно там его нашел Шерхан. Не с обычной ухмылкой, а с нехарактерно серьёзным, даже осторожным выражением лица. – Крот. Командир вызывает. Кирилл, не отрываясь от прицела, выдавил ещё одну очередь, аккуратно положив все пули в «девятку». – По какому вопросу? – По поводу наших… гуманитарных грузов. Их сегодня утром отправили домой. Самолёт в семь ноль-ноль.

Щелчок затвора прозвучал особенно громко. Кирилл медленно опустил автомат, поставил его на стойку. Он не обернулся. – И? – И ничего. Улетели. Девчонка твоя… Анна… даже в штаб не зашла, документы через медчасть отправили. Молча. Батя хотел тебя предупредить, но ты тут… – Шерхан махнул рукой в сторону мишеней.

Кирилл кивнул. Коротко, деловито. Снял защитные наушники. В ушах стояла не тишина, а высокий, пронзительный звон. – Понял. Свободен? – Да ты… – Шерхан хотел что-то добавить, но, взглянув на его профиль, замерший и непроницаемый, как базальтовая глыба, лишь вздохнул. – Свободен. Командир ждёт позже.

Кирилл прошёл мимо него, шаг его был ровным, не сбившимся ни на йоту. Он отправился в казарму, сдал оружие в арсенал, прошёл в свой угол. Всё делал по инструкции, по протоколу. Разобрал и почистил «Вихрь», хотя он и так сиял. Перебрал и уложил всё снаряжение. Каждое движение было выверенным, лишённым суеты.

Только когда он лёг на койку, запрокинув руки за голову, и уставился в потолок, его тело наконец