Бывшие. Кредит на любовь - Саша Девятова

тот раз в магазине был случайностью. Призраком. Может, она и правда только переводит деньги, а в Светлое приезжает раз в год. Может, нечего бояться, мы больше не встретимся.

Но однажды, в пятницу, всё меняется.

Я крашу рамы в том самом помещении воскресной школы, которое выходит окнами на главные ворота. День солнечный, морозный. Слышу, как на двор заезжает машина. Ровный, мягкий звук хорошего двигателя.

Инстинктивно отступаю от окна вглубь комнаты, в тень. Смотрю украдкой.

Из тёмного седана выходит она.

Даша. В длинном сером пальто и сапогах на плоской подошве. В руках — два больших бумажных пакета. Она выглядит сосредоточенной, деловой. Не оглядывается по сторонам, сразу идёт к крыльцу трапезной, где её уже ждёт отец Симеон.

Они о чём-то говорят. Он улыбается, берёт один пакет. Потом она передаёт ему второй. Разговор короткий. Она кивает, что-то говорит. Потом поворачивается и… смотрит прямо в моё окно.

Я замираю, вжимаюсь в стену. Но слишком поздно. Наши взгляды встречаются.

На её лице нет шока, как тогда в магазине. Есть усталое, глубокое понимание. Она знала. Отец Симеон, наверное, сказал. Царёва смотрит на меня несколько секунд. Без злобы и агрессии. Просто… принимая факт. «Да. Ты здесь. Я понимаю».

Потом она медленно, очень медленно кивает. Один раз. Как тогда в магазине. Тот же жест. Не приветствие. Не прощение.

И разворачивается. Садится в машину. Уезжает не оглядываясь.

Я стою у окна, в руке застыла кисть, с которой капает белая краска на пол. В груди — странная, тяжёлая пустота. Не боль. Не облегчение. Тишина после долгого ожидания взрыва, который так и не произошёл.

Она видела меня. Узнала. И просто уехала.

Значит, вот как это будет. Мы будем существовать в одном пространстве, разделённые стенами, временем и всей нашей историей. Она будет привозить помощь. Я буду её принимать и превращать в дрова, в крашеные стены, в порядок. Мы не будем говорить. Не будем подходить. Будем лишь изредка пересекаться взглядами, как два призрака в намоленном месте, каждый со своим грузом вины.

И, возможно, это и есть та самая милость, на которую я могу рассчитывать. Не прощение. Не забвение. А просто — молчаливое, общее право находиться здесь. В тишине, где души, говорят, находят покой.

Даже если наши души находят его по разные стороны одной и той же тихой стены.

глава 30

Краска засыхает на полу. Я смотрю на белую каплю, медленно превращающуюся в пятно. Звон колокола к вечерней службе заставляет вздрогнуть. Механически откладываю кисть, иду вымыть руки в ледяной воде во дворе. Пальцы немеют, но это лучше, чем та ледяная тишина, что сейчас внутри.

Отец Симеон выходит из трапезной, когда я прохожу мимо. Он останавливает меня взглядом.

— Алексей. Заходи на чай, когда закончишь.

В его голосе нет вопроса. Есть мягкое, но неоспоримое указание. Киваю.

Возвращаюсь в помещение, заканчиваю красить раму. Движения точные, выверенные. Руки работают, голова пуста. Хорошо.

Иду в его маленькую келью рядом с алтарём. Простое помещение: стол, две табуретки, икона в углу, книжная полка. Пахнет книжной пылью и ладаном.

Он уже наливает чай в две простые кружки.

— Садись.

Сажусь. Чай горячий, обжигает губы.

— Дарья помогает храму уже больше года, — начинает Симеон без предисловий. — Сначала просто переводила деньги. Потом стала приезжать. Привозит книги для воскресной школы, краску, стройматериалы. Никогда не задерживается надолго. Молится у новой иконы и уезжает.

Я молчу, сжимая кружку. Что я могу сказать?

— Вы знаете про нас? — я чувствую, что он знает, иначе бы не позвал на чай, явно сказать что-то хочет.

— Исповедовалась она мне, когда впервые приезжала. Много боли выплеснула, спрашивала, как грехи замолить, я ей помог чем мог.

— Она знала, что я здесь? — спрашиваю наконец, глядя на пар над чаем.

— Да. Я сказал ей на прошлой неделе. После того, как ты пришёл.

— И что она?

— Спросила, зачем. Я сказал, что ты работу просил. Она пожалела тебя.

Глоток чаю застревает в горле. Кашляю.

— Пожалела? Больше ничего?

Отец Симеон смотрит на меня долго, изучающе.

— Нет, Алексий. Больше ничего, и не жди от неё большего пока. Вы оба принесли своё покаяние к одним и тем же стенам. Дальше Господь рассудит.

— Она должна меня ненавидеть.

— Должна? По чьим законам? — он отпивает чай, ставит кружку. — Ненависть — тяжёлая ноша. Дарья устала её нести. Как и ты.

Встаю, подхожу к крошечному окну. Виден двор, тёмные очертания моего уазика.

— Что мне делать? — вопрос вырывается сам, тихий, почти детский.

— Вернуть её хочешь?

— Не знаю, имею ли я на это право...

— Делай, что и делаешь. Работай. Молись, если можешь. Не беги. И не преследуй. Дай ей пространство. Дай себе время, — отец Симеон тоже встаёт, кладёт руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую. — Иногда искупление, Алексей, — это не громкие слова. Это тишина и терпение. Умение ждать, когда раны зарастут. Даже если шрамы остаются.

Возвращаюсь к Ильиничне поздно. Она уже спать легла. Сижу на крыльце, курю. Его слова крутятся в голове. «Не бежать. Не преследовать. Дать пространство».

Значит, так. Новые правила. Я буду работать. Она будет приезжать. Мы будем существовать параллельно. Как два монаха в одном монастыре, давшие обет молчания. Только наш обет — не перед Богом, а перед нашей собственной, изувеченной историей.

Проходит ещё неделя. Две. Три. Месяц. Я вливаюсь в ритм. Утром — работа в храме. Вечером — забота об Ильиничне, мелкий ремонт в её доме, поездки за продуктами. Постепенно начинаю вывозить обгорелые брёвна со своего пепелища. Заказываю новый сруб. Деньги трачу, но это не страшит. Страшит другое.

Каждый раз, когда слышу на улице непривычный для села звук двигателя, всё внутри сжимается. Но она появляется редко. Раз в неделю, иногда реже. Я научился вычислять эти дни по косвенным признакам: отец Симеон просит меня в этот день заниматься работой в дальней части двора или в сарае. Он не говорит прямо, но это его способ дать нам обоим то самое «пространство».

Я видел Дашку ещё раз. Издалека. Она стояла у своей иконы. Я чинил забор в пятидесяти метрах. Смотрел не на неё, а на свои руки, на молоток, на гвозди. Но видел краем глаза её профиль, сосредоточенный и печальный. Она не обернулась.

Мы стали призраками друг для друга.