Бывшие. Кредит на любовь - Саша Девятова

Через сутки с Ильиничны снимают повязку. Она плачет, щурится, протягивает руку, чтобы потрогать моё лицо.

— Лёшенька… вижу тебя, родной…

Потом её взгляд падает на Виктора, жмущегося в углу. «И Витьку вижу», — шепчет она. Сын смущённо улыбается, отворачивается к окну.

Я не отпускаю Виктора. Заставляю его остаться, вожу в кафетерий, почти силой заставляю купить матери новый тёплый халат в больничном киоске.

— Ты ей сын, — говорю я ему тихо, но так, что во рту пересыхает. — Веди себя как сын. Хотя бы сейчас.

Он кивает, уже не споря. Я чувствую на себе взгляд. Оборачиваюсь. Даша стоит в дальнем конце коридора, прислонившись к стене. Наши взгляды встречаются на секунду. Она не улыбается. Просто смотрит. А потом очень медленно, почти незаметно, кивает. Один раз. Как будто говорит: «Да. Именно так».

(две недели спустя)

Ильиничну выписывают. Она снова шутит, ругает меня за небритость, сама читает вывески в коридоре, пусть и крупные. Сын, под моим неусыпным давлением и, кажется, проснувшейся совестью, забирает её к себе в город «погостить на месяц». Я лично гружу её узелок в его жигули, сую ему в карман пачку денег.

— Это на витамины. На хорошую еду. Если захочет — вези обратно в деревню, я смогу о ней позаботиться. Но раз в две недельки — ты у неё. Понял? Как настоящий сын, без напоминаний.

Виктор кивает, уже без возражений. Машина трогается. Ильинична машет мне в окошко. Я стою и смотрю, пока она не скроется за поворотом.

И тогда напряжение, копившееся все эти недели, спадает. Разом. Плечи гудят, спина ноет. Я провожу ладонью по лицу. Чувствую себя выжатым, пустым и… спокойным. Сделал, что смог.

Слышу шаги. Оборачиваюсь. Даша. Она подходит, останавливается в паре шагов. В руках у неё папка — видимо, только что подписала какие-то свои бумаги.

— Всё? — спрашивает она.

— Всё, — отвечаю я. Голос звучит сипло. — Справились.

Стоим так. Ветер вьюжит под ногами. Между нами — неловкость, но уже не та, колючая. Какая-то другая. Тихая. После всего, что прошли бок о бок эти недели.

— Отвезти тебя? — киваю на свою «буханку».

— У меня своя тут, — она указывает взглядом на тёмный внедорожник.

Киваю. Пауза тянется. Но она не давит.

— Спасибо, — говорю я наконец.

И в это слово вкладываю всё. За то, что не бросила тогда в коридоре. За каждую решённую проблему. За её молчаливую поддержку, когда я давил на Виктора. За то, что позволила нам быть «мы», пусть и в этом одном, чудовищно трудном деле.

— Не за что, — отвечает она. И по тому, как она это говорит, я понимаю: это не отмахнуться. Это значит: «я сделала это не ради тебя. Я сделала это, потому что это было нужно сделать. И точка».

Она поворачивается, делает шаг к своей машине. Потом оборачивается.

— Дом восстанавливаешь?

— Да. Сруб уже стоит. Крыть буду.

— Если понадобится помощь с материалами… — она не договаривает.

— Справлюсь, — говорю я, не отказываюсь, просто констатирую факт и добавляю, — но спасибо за предложение.

Она кивает. Садится в машину, заводит двигатель. Я отхожу к своему уазику, сажусь за руль, но не завожу. Смотрю, как её внедорожник плавно выезжает с парковки и скрывается в потоке машин.

Справлюсь. Да. Но теперь это слово звучит по-другому. Не как угроза самому себе. Не как приговор одиночеству. А просто как констатация: я буду делать то, что должен. И где-то там, на другой дороге, едет человек, который это понимает. Может, даже уважает. И этого… этого уже больше, чем я когда-либо мог надеяться заслужить.

эпилог

Ветер на городском кладбище гудит по-иному. Он не поёт в соснах, а бьётся о мраморные стелы, свистит в ажурных оградах, гонит по асфальтовым дорожкам пыль и прошлогодний мусор. Весна здесь пахнет выхлопами с ближайшей трассы и сыростью бетона. Я прихожу сюда каждое воскресенье. Это правило.

Сегодня ветер злой, порывистый. Он задувает под полы моего тонкого весеннего пальто, норовит сорвать с головы платок. Я стою у маминой плиты из чёрного гранита, стараясь не думать, просто смотрю на её улыбку под стеклом. Рядом, в вазоне, стоят пожухлые ярко-оранжевые герберы. Не мои. Я знаю чьи. Они появляются здесь каждую неделю, как часы. Сначала я хотела их выбросить. Но не смогла. Теперь они часть пейзажа. Немой, упрямый знак памяти, которая не просит ничего взамен.

Слышу шаги. Твёрдые, размеренные, по асфальту. Не оборачиваюсь. Я знаю, кто это. Алексей.

Шаги замирают в шаге позади. Слышу лёгкий шелест, он ставит в вазон новый, яркий букет. Только потом раздаётся его голос, приглушённый ветром:

— Здравствуй, Даш.

Киваю, не поворачивая головы. Не могу оторвать взгляд от маминых глаз на фото.

— Здравствуй, — выдавливаю из себя с напряжением, голос срывается.

Молчим. Ветер находит щель у горла, забирается под плащ, ледяными пальцами сжимает плечи. Я чувствую, как начинаю дрожать — мелко, предательски, зубы стучат. Заметит ли он? Слышу за спиной тихий звук — расстёгивается молния. Боковым зрением вижу, как он снимает кожаную куртку. Не рабочую бушлатку, а добротную, чёрную, с тёплым подкладом. Ту самую, в которой когда-то приходил в банк, пахнущий деньгами и властью. Теперь от неё пахнет только им — кожей, свежим воздухом, сдержанной мужской силой.

Лёша не спрашивает. Не предлагает. Просто накидывает её мне на плечи. Тяжёлая, тёплая, невероятно чужая и в то же время до боли знакомая тяжесть обволакивает меня. Запах — его запах, чистый, резкий, без примеси алкоголя или лжи, — ударяет в голову. Я замираю. Инстинкт кричит отстраниться. Но тело, измученное холодом и одиночеством этого места, цепенеет в этом тепле. Я позволяю. Пальцы сами сжимают прохладную кожу изнутри.

И тогда он делает шаг вперёд, встаёт сзади, вплотную. Его руки, осторожные и твёрдые, касаются моих плеч поверх толстой кожи. А потом — он просто обнимает меня. Не порывисто. Не как любовник. Как щит. Как укрытие. Прижимает мою спину к своей груди, принимая на себя основной удар ветра, который теперь бьёт только в него.

Всё внутри обрывается. Вой ветра, шум города за оградой, стук собственного сердца — всё тонет в гуле крови в висках. Его дыхание ровное и тёплое у меня над головой. Его руки держат уверенно, но без силы, давая понять: держу, но не удерживаю. Его