Последний пионер - Шимун Врочек

На самом деле это было молочное желе с какао. Скорее всего, на агаре, потому что у него не было специфического запаха и привкуса желатина.

Или, по-современному, панна-котта. Мы были гурманы и хипстеры, хотя ни фига об этом тогда не знали.

– Че ты морозишься? – Жданчик уже рядом. На месте ему не сидится. – Ну?

– Ладно. Пошли, – вздохнул я.

– Баско!

– Да замучил ты со своим «баско»[26].

Я был книжный человек и боролся за правильную речь. Вернувшись в конце лета в Нижневартовск, я потом этой «книжной речью» людей месяц пугал. Уральский говор неистребим. Особенно эта уральская интонация – ласковая, напевная, с нежным наездом.

Мы собрались за Граалем. Я, Жданчик, Юрка, мой сродный брат Макся по прозвищу Симоныч. Еще с нами увязалась сродная сестра Юлька, крупная и бойкая девица двенадцати лет, и ее подружка Танька Бочкарева. Ну, та была вообще мелкая, младше Макси. Мелкая блондинка ради выхода в город накрутила яркие хвостики. «Начепурилась, фифа», – фыркнул Макся. Он был женоненавистник восьми лет.

Мы скинулись. Собрали копейки в один кошелек. Кошелек вручили мне – он был тяжелый, как камень. Мне же выпала честь возглавить сей поход.

Я оглядел свое воинство. Рыцари круглого стола и исцарапанных коленок. И в пятнах зеленки. У кого были замазаны локти и ноги, а у Макси – даже лоб.

– Ну че, почапали? – спросила Юлька. Ласково и напевно, с нежным наездом.

И мы почапали.

Автобус, рыжая «двойка», должен был ходить от остановки «Пещера» раз в час. Но, как обычно в советское время, час прошел, а автобуса так и не было. Сломался, решили мы. И пошли пешком.

Испытания закаляют рыцарей. Мы топали по дневной жаре в гору – центр Кунгура располагается на возвышенности. Сандалии стучали и выбивали пыль.

Другой бы сломался и плюнул. Но мы были молоды и мотивированы.

В «Сладкоежке» всегда была огромная очередь. Труден путь к Граалю. Кафе битком набито – родители с детьми, чада гомонили и бегали, измученные родители истекали по́том в духоте и оре, юная парочка, стесняясь, смотрела в разные стороны – словно пришли не вместе. Хотя все знали: кавалер привел даму на мороженое. После, наверное, будут целоваться липкими от сладкого губами, подумал я. «Тили-тили-тесто, жених да невеста!» – закричал кто-то из юных каннибалов. Остальные взревели. Парень насупился, а девчонка покраснела.

Я отправил девчонок занять столик, а пацаны встали в очередь. Дородная продавщица в халате и в белом колпаке обслуживала посетителей в советском стиле. «Клиент всегда неправ». Когда я через много лет увидел эту надпись в фильме Родригеса «Отчаянный», очень порадовался. Времени на сантименты у тетки не было. Говори, плати, бери поднос и проваливай. Временами она рычала и выдыхала пламя. Ну конечно, какой Грааль без охраняющих его драконов…

Наконец мы вернулись к столику – он был круглый и алюминиевый – с горой подносов. Один черный крем, самый вкусный. Каждому по три порции. Мы не собирались размениваться на мелочи.

Крем исчез как по волшебству.

– Ничотак, – сказала Юлька, отдуваясь, и положила ложку. Мы помолчали, отдыхая от трудов. Хорошо. Но все-таки полного счастья не наступило. Такого, чтобы – щелк, и благодать, и мягкий блаженный свет струится.

– Может, еще? – Я оглядел рыцарей.

– Всяко, – сказал Макся.

«Конечно» по-уральски.

Мы повторили подвиг на бис. Теперь, кроме черного крема, я заказал еще несколько порций белого – на пробу, и желе – для эстетов. Гулять так гулять. Расплатился копейками. В кошельке оставалось еще много.

Больше всех съел Жданов.

Последние пару тарелок мы уже не доели. Наступил предел. В электротехнике, которую я изучал в Керосинке спустя много лет, это называется просто и четко: насыщение. Я бы даже сказал – пресыщение. С трудом мы вышли из «Сладкоежки». От горячего запаха толстых оладий нас теперь мутило.

В наших поисках Грааля мы достигли всего. Желаний больше не осталось. Желудки были полны так, что казалось, лопнут.

– Пошли домой, – сказал я и икнул.

Солнце все еще палило. Мы медленно шли назад под белым раскаленным диском, как крестоносцы возвращались обратно из Палестины. Награбленное добро жгло диафрагму. Ноги заплетались, языки распухли.

Удивительно, но в гору спускаться оказалось намного тяжелее, чем до этого – подниматься. Мы обливались по́том. Мы умирали. Нам было так плохо, как до этого было хорошо. Альпинисты говорят, самое трудное – не подняться в гору, а спуститься с нее.

Впрочем, через некоторое время нам стало получше. Всем, кроме Жданова.

– Меня сейчас вырвет, – сообщил Жданчик. Юрка кивнул. Он был рослый и добрый.

– Зря мы ели этот черный крем, – сказал Юрка.

– Нет! – закричал вдруг Жданчик. Мы от удивления остановились. Лицо Димки перекосилось, побагровело. – Не говори это слово…

– Черный крем? – Юрка озадаченно смотрел на муки Жданчика.

– Нет! Не надо!

Он с трудом справился с тошнотой и сел на обочину, держась за живот. Вокруг него вяло покачивались пыльные заросли лопухов и травы.

И тут мы начали смеяться. Я хохотал так, что у меня выступили слезы на глазах. От смеха нам становилось лучше.

– Черный крем! – кричал Макся внезапно. Жданчик спотыкался, убегал в кусты. Оттуда раздавались странные звуки. Жданчик мучительно пытался удержать в себе обретенное в походе богатство.

Через несколько минут он возвращался, и мы продолжали путь. Жданов ненавидел нас и ругался, но шел. Мы же развлекались. То один, то другой из нас кричал «белый крем», или «черный крем», или уж совсем по-садистски – «черный крем с медом».

– Белый крем! – закричал Юрка.

Даже он не выдержал, а ведь он всегда был самым добрым из нас.

– Желе! Много желе! – радостно поддержали девчонки.

Жданов бросился к кустам, постоял, согнувшись. Он почти рыдал.

– Гады! – закричал Жданчик из кустов. – Ненавижу вас всех!

И неровной походкой, придерживая живот ладонями, убежал в сторону Лесозавода. Мы переглянулись.

– Дураки, – сказала Юлька. – Че его мучать-то?

– Может, за ним? – сказал Макся. Даже его пробило.

– Да ладно, – сказал я неуверенно. – Побегает и вернется. Жданчик отходчивый.

Хотя я уже не был в этом уверен. Грааль – штука жестокая. Обладание им меняет человека. Мы убедились в этом на собственном опыте.

Молча и как-то понуро мы дошли до дома. Вечерело. Мы сидели во дворе на лавочке и уныло валяли дурака. Делать ничего не хотелось. Мы все чувствовали неясную, но отчетливую вину. «Да провались она, эта „Сладкоежка“, – подумал я. – Зачем мы вообще туда ходили?»

– Димка! – позвал вдруг Макся. – Зырь, кто идет!

Я повернулся. Жданов вернулся. Он