Хозяйка жемчужной реки - Ольга Иконникова

вы напрасно паникуете. Крестьянские дети обычно легко переносят любые простуды. Крестьянам, знаете ли, болеть некогда. Но сейчас скажу другое — положение серьезное. Если это и в самом деле простуда, то простудилась она сильно.

— Наверно, ей будет лучше побыть в больнице? — спросила я.

Но он покачал головой:

— Да какая больница, ваше сиятельство? В Онеге от нее одно название. Там всего две небольшие комнаты, одна из которых общая палата. И помощник у меня всего один — и швец, и жнец, и на дуде игрец. Я оставлю вам жаропонижающую микстуру на основе плода бобового дерева. Ничего иного, простите, предложить не могу. Могу сделать кровопускание.

Но от этого предложения я с содроганием отказалась, боясь, что это еще больше ослабит девочку. Да доктор и не настаивал.

Нет, я, конечно, понимала, что антибиотики еще не изобретены, но всё скудость предложенных доктором лекарственных средств меня поразила. И наверно, разочарование отразилось у меня на лице, потому что врач вздохнул:

— Простите, ваше сиятельство, уж что могу. Больница финансируется плохо. Да и доставлять лекарства из Архангельска, а то и из столицы — та еще морока.

— Насколько серьезно положение девочки? — спросила я, когда мы вышли из комнатушки.

Он вздохнул:

— Возможно, не доживет до утра. Но если переживет эту ночь, то, может, и выкарабкается. Давайте теплое питье. Если жар спадет, поставьте горчичники. И пусть подышит паром над чугунком с вареной картошкой. И пригласите священника.

Он уехал, а через полчаса у постели больной меня сменила Глафира. Она принесла теплый бульон, и мы попытались напоить им девочку. Глаша открыла глаза, но рассеянный взгляд ее лишь скользнул по комнате, но не остановился на наших лицах.

Я вернулась в дом, поела прямо на кухне. А когда я поднялась на второй этаж, то увидела, что Алябьевы сидят в столовой за столом, который так и не был накрыт к ужину.

— Где носит эту Глафиру? — сердито спросила Юлия Францевна. — Она сегодня целый день будто не в себе. Во время обеда забыла подать хлеб и недосолила рыбу. А теперь опаздывает с ужином.

— Об ужине сегодня вам придется позаботиться самим. На этот вечер я освободила Глафиру Авдеевну от работы.

— Что? — Алябьева буравила меня сердитым взглядом. — Но это просто возмутительно! Вы что же, прикажете нам оставаться голодными?

Но сердитой сейчас была не только она, но и я сама.

— Почему же голодными? На кухне есть еда. Надеюсь, где находится кухня, вы знаете? Там есть куриный бульон и остатки рыбы от обеда. Ах, да! Еще есть земляника! Ваша старшая внучка, кажется, любит ее?

Когда я говорила это, то смотрела на Татьяну. И заметила, как на ее щеках вспыхнул румянец. Она поняла намек, но, похоже, ее не понимала, к каким последствиям привело ее самоуправство.

— Не понимаю, при чем тут моя внучка? И я видела в окно, что приезжал доктор. Что он тут делал, не изволите сказать?

— Ну, почему же, изволю, — усмехнулась я. — Он приезжал к девочке, которую Татьяна Аркадьевна третьего дня отправила собирать ягоды под дождем. И запретила возвращаться домой, пока та не наполнит ими корзинку. Девочка ослушаться не посмела и теперь не может подняться с постели. И не известно, поднимется ли вообще. За священником я уже послала.

Я всё еще смотрела на старшую барышню. Теперь в глазах ее плескался ужас.

Но я не стала ждать ни ее слёз, ни пустых сожалений. Я просто ушла к себе в комнату и стала молиться. Сама я не была особо набожной, но здешняя Екатерина Николаевна, кажется, знала много молитв, потому что сейчас они вдруг всплыли в моей голове, и я произносила их снова и снова.

Глава 29. Разговор за завтраком

Я была не уверена, что в эту ночь смогу заснуть, но стоило хотя бы попытаться. Взяла в кровать толстый журнал «Отечественные записки», несколько номеров которого я отыскала в этом доме. И обнаружила в нём начало романа «Петербургские трущобы» Всеволода Крестовского.

Начала читать, и мысли о сне сразу пропали. Сам роман я прежде не читала, но смотрела снятый по нему сериал. Слышала, что финал в книге был куда мрачнее, чем в фильме. И это как раз соответствовало моему нынешнему настроению.

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Первая мысль была о том, что это пришла Глафира Андреевна. Сердце сразу ухнуло в пятки. Раз она решилась побеспокоить меня в такое время, то речь шла о чем-то серьезном.

Закрыла журнал, вскочила с кровати.

— Да-да, войдите!

Дверь приоткрылась. Но на пороге стояла не Юшкова, а Татьяна. Она держала в руках свечу, и в ее свете лицо девочки казалось странным — из-за игры теней его выражение менялось с пугающей быстротой. А еще я заметила покрасневшие от слёз глаза.

— Ну, что же ты, заходи!

До этого я обращалась к ней исключительно на «вы», но это «ты» вырвалось сейчас как-то само собой.

Но она замотала головой и осталась стоять на том же месте.

— Я пришла, чтобы сказать вам, что я не хотела… Я не думала, что так получится… С Глашей.

Я могла бы прочитать ей целую лекцию о том, что в ее возрасте уже нужно бы научиться думать. Особенно, если она о себе столь высокого мнения.

Но сейчас это было бы неуместно, и никому бы не стало от этого легче. Хорошо, что она что-то поняла и сама. Может быть, воспитание Юлии Францевны еще не совсем испортило ее сердце, и в нем еще осталось место для сострадания. Хотелось бы в это верить.

— Тебе следует помолиться о ее выздоровлении, — сказала я. — А если она… вернее, когда она поправится, тебе нужно будет переменить свое к ней отношение. Ты должна понять, что она такая же, как ты.

При этих словах лицо Татьяны снова исказилось. Но связано ли это было с ее неприятием этой мысли, или с очередной вспышкой пламени свечи, я не знала. Но посчитала нужным повторить:

— Да, такая же, как ты, пусть даже у нее и нет графского титула и дорогих платьев. Она примерно твоя ровесница, но в отличие от тебя, она вынуждена работать, чтобы прокормить не только себя, но и своих младших братьев и сестер. И это достойно уважения. Ты можешь не любить ее. Ты можешь