Хозяйка жемчужной реки - Ольга Иконникова

считать, что она ниже тебя по положению. Но ты не имеешь права ее унижать. Потому что, унижая того, кто слабее, кто зависим от тебя, ты унижаешь, прежде всего, себя саму.

Она явно хотела мне возразить. И я была бы даже рада, сделай она это. Ведь часто именно в споре рождается истина. И может быть, поговори мы сейчас с ней подольше, она бы кое-что поняла.

Но где-то скрипнула дверь, и барышня вздрогнула и, сделав торопливый книксен, убежала в свою комнату.

Ей было стыдно за свой поступок, но она еще не была готова к тому, чтобы заявить об этом публично. Но, возможно, уже очень скоро она на собственной шкуре почувствует, каково это — быть той, от которой общество отвернулось. А ведь именно так и случится, если мы лишимся дома и вынуждены будем искать поддержки у родных и знакомых. Захотят ли те ее нам оказать?

На следующее утро я проснулась рано, быстро оделась и побежала на кухню. Печь уже была растоплена, но самой Юшковой тут не было. Я надела ботинки (трава была еще мокрой от росы) и пошла во флигель.

Судя по всему, печь была протоплена и тут, потому что в помещении было заметно теплее и суше, чем накануне. Я заглянула в каморку Глаши Меньшой. Ее кровать была пуста, и меня бросило в жар от ужасного предположения. Но потом я вспомнила, что сама же велела перенести девочку в более теплую комнату, и пошла ее искать.

— Ваше сиятельство? — выглянула в коридор Глафира Авдеевна. — Что ж вы так рано встали-то? У меня еще и завтрак не готов.

— Как Глаша? — спросила я.

Но от сердца уже отлегло. Если бы девочке стало хуже, Юшкова не выглядела бы такой спокойной.

— Жар, вроде, спал. Пою ее микстурой, как и велел доктор. А сегодня с утра она и бульончика немного выпила. Всего несколько ложек, но и то хорошо. Сейчас спит, но если хотите, я ее разбужу.

— Нет-нет, не нужно! Пусть отдыхает!

Когда мы все собрались за завтраком в столовой, я видела, как пристально посмотрела на меня Татьяна. Она хотела знать о самочувствии Глаши, но спросить об этом не решалась. Наверняка боялась вызвать неудовольствие бабушки.

Вместо нее вопрос задала Варя.

— Мадам, а Глаша поправилась?

Меня немного покоробило от этого лишенного всякого окраса слова «мадам». Но за сам вопрос я была ей благодарна. И пусть даже Юлия Францевна и поджала губы, я знала, что ответа ждала и она сама.

— Она еще не поправилась, но ей стало немного лучше.

Вздох облегчения сорвался с губ Татьяны. А ее бабушка, чтобы переключить всех на другую тему, громко сказала:

— Как вам понравился прием у Дубининых, Екатерина Николаевна? Не правда ли, всё было весьма недурственно для такой глуши?

— Да, вы правы, у них в доме очень приятно, — спокойно согласилась я.

Я не стала говорить о том, что вообще-то со стороны хозяев было не очень вежливо бросать всех остальных гостей ради того, чтобы развлечь одного-единственного. Может быть, такое было тут в порядке вещей.

— А петербургский граф Меркулов и вовсе выше всяких похвал! — продолжала Алябьева. — Такой авантажный молодой человек! Какая стать! Какое воспитание!

А вот этого выдержать я уже не могла. И когда она сделала паузу в своих восхвалениях, я поспешила этим воспользоваться.

— Ну, раз вам так понравился этот молодой человек, Юлия Францевна, то вам, возможно, не покажется столь обидным то, что именно ему может достаться этот дом в самом ближайшем времени.

Варя не обратила на мои слова никакого внимания, продолжая с удовольствием есть блины с вареньем, а вот Татьяна и их бабушка уставились на меня в немом изумлении.

Ну, а что, должны же они были знать, что этот милейший граф Меркулов намерен вот-вот выставить нас на улицу.

Глава 30. Подарки

— Не понимаю, о чём вы, Екатерина Николаевна, — Алябьева нахмурилась. — Какое дело графу Меркулову до нашего дома?

Я усмехнулась:

— Он хочет построить на этом месте лесопильный завод!

— Завод? — ахнула Татьяна. — Да как же это возможно? Он же граф, а не какой-нибудь фабрикант!

Милая барышня еще пребывает в розовых мечтах относительно статуса дворянина. Она наверняка уверена, что это какие-то особенные люди, которые не опустятся до какого-то бизнеса.

Я пожала плечами.

— Графу тоже нужно что-то кушать. И судя по всему, кушать он хочет не только хлеб, но еще и масло.

— Но зачем же тут еще один завод? — заволновалась-таки Алябьева. — Они же есть уже в Онеге.

— А это вы у него спросите, Юлия Францевна! — посоветовала я. — Он наверняка порадует нас своим присутствием. Наверно, он считает, что леса тут гораздо больше, чем могут переработать те два завода, которые уже есть.

— Но разве эта земля свободна? Разве она не принадлежит Кирсановым?

Я совсем не удивлена, что Алябьева не в курсе дел семьи. Если уж сам Аркадий Павлович столь мало занимался этими делами, то что уж говорить о его теще?

— Она находилась у Кирсановых в аренде, — пояснила я. — Но поскольку за аренду уже пару лет как не платили, государство могло расторгнуть договор, что, кажется, и сделало. А ваш сиятельный граф этим воспользовался.

— Но дом… как же можно построить тут завод, коли это место уже занято? — искренне недоумевала она. — Или же Меркулов выкупает у нас особняк?

Наверняка этот вариант ее вполне бы устроил. Ведь, получив хорошие деньги, она могла бы вернуться в родной Архангельск и устроиться там с комфортом.

Признаться, я до сих пор не понимала, почему Аркадий Павлович решил сделать опекуном своих дочерей их мачеху. Да, он волновался, как бы девочек не обобрали его сестра и зять. И пока я не знала о существовании Юлии Францевны, это казалось логичным. Но раз у них бабушка, то кто лучше нее смог бы защитить интересы Тани и Вари? В том, что она любит своих внучек, можно было не сомневаться.

— Нет, выкупать он у нас ничего не намерен. Он имеет право снести этот дом, поскольку он находится на той земле, которую он арендовал. Или он может поселиться в нём сам. Или разместить в нём контору своего завода. Дядюшка Аркадия Павловича, который построил когда-то этот дом,