Крылья над бездной или Ворона-Царевна - Натали Галигай

И вдруг он так громко закричал во сне, так дико, с таким ужасом, что я подскочила на месте. Сердце ухнуло куда-то в лапки. Ведь он не кричал даже, когда я выклёвывала ему метку. Я сразу заподозрила, что это последствия нашего недавнего ритуала, и что-то пошло не так, что тьма вернулась, что ему больно.

— Кар-р-р! — заорала я и принялась клевать его в щёку, в лоб, в руку, лишь бы проснулся. — Пр-р-ринц! Северус! Пр-р-роснись!

Он дёрнулся, распахнул глаза, сел прямо. Был он весь в холодном поту, волосы слиплись, дыхание рваное, зрачки расширены. Сначала смотрел на меня, но не видел, потом долго, шумно, как после бега выдохнул, потом прошептал:

— Мне снился кошмар. Будто… будто чёрная магия не пощадила меня… изменила меня… наложила свой след… не прошла даром.

— Кошмар-р-р! Пр-р-родолжай!

— Я стал… чернокожим, — признался он, и голос его дрожал.

— Чер-р-рнокожим?

— Да, волосы мои сплелись змейками, в множество тонких косичек…

— Др-р-реды?

— Да, и я был в магловском костюме для спорта…

— Спор-р-ртивном?

— Да, таком блестящем и ненатуральном как клеёнка. И я летел на метле по магловской улице и стрелял из пистолета.

Я моргнула. Пошевелила клювом, пытаясь переварить услышанное. "Я дам вам парабеллум" — мелькнуло у меня вторым потоком сознания, но я отогнала эту мысль как незначительную.

— И Дамблдор сказал, что я варю зелье лучше, чем Хайзенберг, — продолжал Снейп, и в его глазах был настоящий, неподдельный ужас. — Кто это, кстати?

— Хайзенбер-р-рг? — Я покачала головой очень медленно, несколько раз, как бы отгоняя наваждение и сказала:

— Нер-р-реальный бр-р-ред!

Он смотрел на меня долго. Потом откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и выдохнул.

— Ты уверена?

— Кар-р-р, — я кивнула. — Увер-р-рена.

Сердце его постепенно успокаивалось, дыхание выравнивалось, он снова закрыл глаза. И в темноте подземелий снова стало тихо. Только где-то в глубине моего подсознания ещё кружились странные образы: дреды, спортивный костюм, пистолет, и профессор зельеварения, который летит на метле и почему-то очень похож на кого-то из другого мира. Приснится же такое!

Глава 12. Ворона-Царевна и Дракон

Кружок зельеварения, который Гарри организовал в первые недели учёбы, к декабрю превратился в нечто большее. Теперь это были не просто посиделки в пустых классах, где Гермиона зачитывала выдержки из учебников, а Рон рисовал драконов. Это была настоящая команда.

Я сидела на шкафу в том самом классе, который Снейп выделил для дополнительных занятий (поворчал, конечно, для виду, но выделил), и наблюдала. Гарри стоял у доски и объяснял, как правильно резать корни окопника. Он продолжал копировать Снейпа: держал прямую спину, говорил ровным голосом, делал паузы, когда нужно, чтобы все записали.

— Если резать слишком мелко, зелье потеряет силу, — говорил он. — Если слишком крупно — не растворится. Два миллиметра, ни больше, ни меньше.

Ребята вовлеклись в процесс и прониклись деталями и нюансами, чему в немалой степени способствовала репутация и известность Гарри.

— Неплохо, Поттер, — процедил Малфой, когда Гарри закончил. — Для гриффиндорца.

— Спасибо, Малфой, — ответил Гарри, и в его голосе не было привычной колкости. Только спокойная уверенность.

Я каркнула с шкафа. Малфой покосился на меня, но ничего не сказал.

Время шло. Декабрь принёс в Хогвартс снег и предрождественскую суету. Гарри, который надеялся провести каникулы в убежище, получил отказ от Дамблдора и "по соображениям безопасности" оставался в школе. Но мальчишка воспринял это спокойнее, чем я ожидала. Может быть, потому, что теперь у него было что-то, чего не было раньше. Друзья (Рон оставался с ним за компанию) и место, где он нужен.

— Каруна, — спросил он однажды, когда мы сидели в подземельях, а Снейп проверял работы, — а почему профессор Снейп разрешил нам заниматься в каникулы? Он же мог просто отдохнуть.

Я посмотрела на Снейпа. Он делал вид, что не слышит, но я знала, что слышит.

— Кар-р-р, — сказала я. — Ему нр-р-равится.

— Что нравится?

— Вар-р-рить, довар-р-ривать и пер-р-ревар-р-ивать.

Гарри улыбнулся. Снейп, не поднимая головы, буркнул:

— Не болтай ерунды.

Но я видела, как уголок его рта чуть дрогнул.

* * *

А вечером уже мне приснился странный сон.

Сначала был туман, и я плыла в нём, не чувствуя тела, не понимая, где верх, где низ. А потом туман рассеялся, и я оказалась в комнате.

А в центре комнаты стояло Зеркало. Оно было огромным, в резной золотой раме, и от него исходило мягкое свечение. Я подлетела ближе и ахнула.

В зеркале отражалась не я. Там был какой-то молодой, красивый юноша с чёрными волосами и гордой осанкой. Он стоял в тёмном зале и смотрел на свои руки. А вокруг него, паря в воздухе, кружились семь чёрных солнц.

— Смотри внимательно, — раздался голос за моей спиной.

Я обернулась. За мной стояла Морриган. Сегодня она была не воинственная, а спокойная, как сама вечность. Её плащ из перьев струился, касаясь пола, а в глазах отражались те самые семь солнц.

— Это его душа, — ответила она. — То, что он сделал с собой.

Она шагнула к зеркалу и коснулась его рукой. Поверхность пошла рябью, и я увидела, как юноша стоит над трупом девушки в форменной мантии Хогвартса и что-то шепчет. Из его груди вылетает чёрный сгусток и влетает в дневник, лежащий на столе.

— Первый, — сказала Морриган.

Картинка сменилась. Теперь я видела старый дом, грязный, страшный, запустелый. Парень (уже выглядевший старше) снимает кольцо с пальца мёртвого человека в лохмотьях и что-то шепчет. Ещё один чёрный сгусток покидает его и оседает в камне.

— Второй.

Я смотрела, заворожённая ужасом. Один за другим, семь раз, он отрывал от себя куски. Живую душу рвал на части, как старую тряпку и прятал в предметы. Дневник, кольцо, медальон, чаша, диадема, змея… и седьмой, последний, самый страшный. Я увидела зелёную вспышку, и маленького Гарри, в чьём шраме осел ещё один чёрный осколок.

— Р-р-разор-р-вал, — выдохнула я. — Отвр-р-ратительно!

— Он нарушил главный закон, — сказала Морриган. — Закон жизни и смерти. Душа человека должна быть целой, когда она переходит в наш мир. А он… он разбросал свои куски по всему свету, привязав их к предметам. Он думал, что так станет бессмертным.

— А р-р-реально?

— А на самом деле он стал ничем, — усмехнулась она. — Он потерял себя. Каждый кусок — это часть его человечности. С каждым разом он становился всё менее живым. И сейчас от него осталась только злоба и страх.

Я смотрела на семь солнц в зеркале. Они пульсировали, каждое по-своему. Одно горело ровно, другое нервно, третье угасало.

— Пр-р-редстоит их забр-р-рать, — уже догадалась я.