Милый поселок моего детства - Анна Долго

– Мария, не чуди! – строго вразумлял старший участковый.

– А ну, прочь пошли от моего сарая! Я шутить не буду! Так врежу, что небо в звездочках покажется посреди солнечного дня.

– Может, попробуем договориться? Я выкуплю этот участок, на котором стоит сарай, – закричала Сандра, обращаясь к пожилой паре.

– А мы его продавать не хотим, – ответила женщина. – Мы хотим здесь забор поставить и пользоваться своей землей. У нас решение суда имеется!

К Сандре подбежал Гошка и стал за ее спиной, через минуту доковыляла и Яга.

– Ну, что мне, тебя арестовать, что ли, Машка? – развел руки в стороны дядя Миша.

– А делайте что хотите, только я ни на шаг не отойду! – отвечала Маша, разгорячившись.

– Придется вызывать бульдозер! – с угрозой в голосе предупредил пристав.

Внезапно Машка изогнулась и с громкими стонами упала на землю. Сандра подбежала к ней, корчащейся на земле, и растерянно закричала:

– Ей плохо, вызовите «скорую»! Машенька, что мне сделать, чем помочь?

– Там, на кухне… таблетки…

– Я принесу, – вызвался Гоша и убежал.

Больше никто с места не сдвинулся, только Милка тихо завыла, размазывая по личику слезы.

– Сейчас пройдет, у ней частенько такое бывает, – будто оправдываясь, сказал дядя Миша.

Маша проглотила таблетку и запила стаканом воды, который подал ей Гошка.

– Давайте, чего стоим, выносите все из сарая, – скомандовал пристав.

Машка села, расставив длинные, худые ноги в синих спортивных шортах, и обмякла, словно сломанная кукла. Бригада мужиков выносила из сарая все сложенные там огородные инструменты, баллоны с закаткой, коробки со старыми вещами…

– Ну, вот и всё! Дальше молчать уже нет смысла. Я ненавидела, – сказала Маша и потерла нос рукой.

– Что? – спросила Сандра, сев рядом с подругой.

– Я ненавидела ее всю свою жизнь!

В дрожащем голосе Маши звучала такая сильная, неуемная боль, которую не снимешь таблетками.

– С самого детства она была лучше, красивее, любимая всеми. Помню, как родители в город нас взяли перед Новым Годом. Мы тогда застыли перед витриной, любовались розовым мишкой. И каждая из нас мечтала получить его в подарок. А когда мы взяли под елкой свои коробочки, то медведь оказался у Катьки, а у меня был мяч! Я тогда всю ночь проплакала. А когда в школу пошли, то я старалась доказать, что не хуже. Сидела, зубрила, а получала «четыре»! Зато Катьке одни «пятерки» ставили, за ее большие синие глазки и умилительную улыбку.

– Тут в стене утолщение, кирпичом выложили. Сбить надо бы, чтоб ломать потом легче было, – крикнул кто-то из рабочих.

– Так сбивай, – раздраженно ответил пристав, поглядывая на часы.

– Семеныч, притащи перфоратор, – раздался тот же голос. – Без него вообще никак…

– А куда ты его включать собрался? – Семеныч попытался найти какую-то причину, которая бы избавила его от необходимости тащить тяжелый перфоратор в сарай.

– Да розетка тут имеется… Тащи давай!

Семеныч с тяжелым вздохом безысходности зарылся в кучу инструмента…

– Потом я влюбилась, и так сильно влюбилась, что думать ни о чем больше не могла, – продолжала Машка, глядя на свои дрожащие руки, повысив голос на фоне дребезжащего перфоратора. – В Ваньку влюбилась, а через время узнала, что он Катьке встречаться предложил. Стерпела, переплакала. За счастьем ихним со стороны наблюдала. Представляла себя на месте Катьки. А когда травму спины получила, то поняла, что ждать мне больше нечего. Выбираться надо из поселка, в город ехать. Работу стала искать – та кому же я нужна была, без образования, та без опыта? В тот день я к ней пришла. Ванькины родители с дочкой к родне поехали. Милка у тети Гали с куклами играла. А Ванька в огороде был. Мы одни на кухне сидели. Она щебетала, довольная такая, сообщила мне, что уезжают они в город. Уже и квартиру там нашли для съема. Ванька на стройку устроился, а Катьку в детский сад нянечкой взять обещали. Конечно – она же сама как кукла, как же ее не взять! Это мной, страхолюдиной, детей только пугать можно.

– Дядь Миш, подойди-ка, погляди, тут ножик кирпичами обложен был…

Дядя Миша нехотя вошел в сарай, а за ним с горящими от любопытства глазами и Вова.

– Такая злость меня тогда обуяла, такая обида. Словно во всех бедах моих только одна Катька и виновата была! Сама себя не чувствовала я тогда, сама собой не управляла, схватила я нож и по рукоятку в нее воткнула.

– Так это ж ножик… Неужто тот самый? – выкрикнул из сарая дядя Миша.

– А я думал, у вас тут скучно будет! – радостно воскликнул Владимир.

– Не помню, как до дома дошла. Смотрю на руки свои окровавленные, а в них ножик этот проклятый. Я его схватила и в сарай побежала. А там остатки кирпичей сложены были и смеси – у нас тут дом строили, в поселке, папка там работал, так остатки домой притащил и в сарае сложил. Не выбрасывать же! Там-то ножик я и обложила кирпичами, а вещи свои, Катькиной кровью забрызганные, сожгла. Я же и подумать не могла, что кому-то в голову придет мой сарай сносить! А как решение суда пришло – паниковать начала. Только что я сделать могла? Сил у меня с больной спиной, сама, понимаешь, почти нет. Кирпичи ломать мне не по силам. А тут и ты приехала, и у меня надежда появилась с твоими юристами дело уладить. Только не получилось – настигла меня расплата. Вот так вот, Шурка, сами себя мы не знаем, оказывается.

Сандра смотрела на подругу испуганно, не зная, что сказать, и не зная, как поверить в услышанное. Сколько же боли выпало на плечи ее подруги. Сбылось проклятое предсказание! Осуждать не хотелось, а на жалость не осталось душевных сил. Убить родную сестру! Такое и в страшном сне не увидишь, и врагу не пожелаешь, слишком тяжелый крест. Бедный Ваня, несчастная Катя! Не знали они, что своим счастьем беду призывают…

– Машка, это что же – ты Катерину порешила? – дядя Миша растерянно взглянул на сидящую на земле, сломленную и потерявшую себя молодую женщину. – Ох, беда, беда…

– Я во всем признаюсь,