Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

Вокзал закрыли. Подъездные пути переложили восточнее на триста метров, прямо по Железнодорожной улице, которую перекрыли. В здании вокзала, старинном, дореволюционной ещё постройки, развернули очередной оперблок, к части окон которого уходили тросы прямо с площадки — носилки можно было отправлять прямо туда. Новое здание вокзала, временное, как бурчал Банкин, строить не стали, отрядив под него бывший дом культуры «Знамя труда», по соседству с которым стоял наш бывший дом на Интернациональной. Поезда продолжали приходить и уходить, составы с боеприпасами, техникой и красноармейцами проходили по объездной ветке, которую частью восстановили, а частью — сложили заново на три километра западнее. Это была не просто комсомольская стройка, а что-то большее. На земляные работы и укладку шпал приходили старики, бабы и девки, «даже зареченские», как с удивлением говорила медсестра из местных, та пожилая Анна Ивановна. До реки, Большой Липовицы, от вокзала было километров семь-восемь.

Но мы успели. Весь город успел подготовиться ко встрече эшелонов с ранеными героями. Которым никак нельзя было дать второй раз умереть.

Составы шли один за другим. В обычное время на разгрузку военно-санитарного поезда давалось четыре часа. За это время нужно было освободить вагоны, провести первичную сортировку, распределить потоки ранбольных. У нас на это давно уходило гораздо меньше времени. Но ещё ни разу не приходило сразу три эшелона.

Фактически, первый пришёл с опережением, подарив нам сорок минут. За которые мы успели освободить его от раненых и подъездные пути от вагонов, которые паровоз, выдыхая громадные белоснежные клубы пара, укатил, кажется, с огромным облегчением. А потом пришли сразу два состава, в которых были те самые раненые герои, прибывшие с заснеженных полей, где белое давно стало чёрным и красным, где наши добивали окружённые части Гудериана.

Кто и кого там добивал — нам было не так важно. Нам было важно спасти раненых. И работа началась.

Эти два эшелона, шедшие один за другим, и в самом деле паровозиком, только настоящим и очень длинным, разошлись по параллельным путям, замерев точно на заданной отметке, синхронно, как в балете или почётном карауле. Но только в этом карауле не было кремлёвских или ещё каких-нибудь эдинбургских гвардейцев. Из открытых дверей теплушек кричали и махали руками врачи и сёстры. Руками, покрытыми йодом и чужой кровью.

Второй состав в Тамбове ещё не бывал, и его команда остолбенела, вытаращившись на то, как запрыгивали прямо в теплушки санитары с путей, едва ли не на лету цепляя тросы с карабинами к носилкам, которые вымотанные до предела медсёстры только готовились передавать вниз. Но их помощь больше не требовалась — раненые, ахая, кто был в сознании, улетали сами собой.

С первым составом было проще — там народ уже был в курсе наших нововведений. Они первыми выскакивали из вагонов, некоторые даже забивались под них, чтобы не мешать и не путаться под ногами свежим, пусть и относительно, коллегам. Но скорость выгрузки, кажется, удивляла даже их. Как и то, что выгружали с другой стороны, и раненых отправляли по воздуху прямо в здание старого вокзала. Грузовики и подводы вставали под погрузку, стабильных распределяли между остальными госпиталями — увозили в «одиннадцать-ноль семь», в «двадцать пятый», в «восемьдесят девятый», в областную больницу. Вчера и позавчера из нашего «четырёхсотого» всех, пригодных к транспортировке, погрузили в вагоны и отправили в Куйбышев и дальше. Но коек всё равно не хватило бы, потому что три эшелона — это до двух тысяч раненых. Которых приняли, распределили, удивляя кроме скорости ещё и чёткостью действий, и отправляли по всем больницам Тамбова, города, которого так ждали и бойцы, и медики в этих поездах. О том, что здесь работают врачи-волшебники, уже давно шла молва по фронтам, и многие из тех, кто вылетал на носилках, плакали и говорили: «Добрался! Довезли, родненькие, спасибо! Теперича точно спасут — это ж Тамбов! А то, глядишь, и на самого доктора Николина погляжу!».

Но я этого не видел и не слышал. Моя работа, как и работа любого их моих коллег, была у столов. И не прекращалась до глубокой ночи, когда на пороге операционной показался Коля, с головы до ног вымазанный в чужой крови, как очень неаккуратный работник мясокомбината.

— Последний, Вань. Всё.

Я только кивнул, не отрываясь от поиска проклятого осколка, который как нарочно взялся прятаться от меня под петлёй кишечника пожилого красноармейца. Он нашёлся с третьей попытки. Промывание, анастомоз, ещё одно промывание, белое облако стрептоцида — и седой воин, наверняка заставший гражданскую и первую мировую, поехал дальше, направо. Живой. Как и все остальные до него. Минно-взрывные, контуженные, рваные, колотые, стреляные, рубленые, обожжённые, многие — обмороженные до костей. Некоторые сочетали почти все виды травм сразу.

Три военно-санитарных эшелона. Тысячу пятьсот двадцать три раненых они привезли в Тамбов. Тысяча пятьсот семнадцать доехали-долетели до столов. И тысяча пятьсот девять поехали дальше в корпуса «четырёхсотого».

— Полпроцента! — выдыхал уже в третий раз Покровский. Не веря ни себе, ни собственным глазам, ни покрытым красно-бурыми пятнами бумагам Чарного, который и свёл статистику первым. — Этого просто быть не может, Ваня!

Мы остались в операционной вдвоём. Оксана наверняка ждала меня за дверью, но вышла и она, будто почувствовав, что главврач хотел о чём-то поговорить со мной наедине.

— Может, Николай Сергеевич, — проговорил я сквозь зубы.

Спина болела так, что хотелось или лечь прямо на пол, или попросить новокаиновую блокаду. Которую тут всё равно, кажется, никто, кроме меня самого, корректно бы не провёл. Но мне было не с руки ни ложиться, ни просить, ни колоть самому себе в спину.

— Но полпроцента!..

— Здесь сегодня работала сотня лучших. Мы с вами лично отвечали за их подготовку. Я думаю, это сегодняшнее поступление вполне можно считать выпускным экзаменом, Николай Сергеевич. Успешно сданным всеми «пироговцами».

— Пожалуй, — пробормотал он, продолжая смотреть на испятнанные кровью листы с цифрами. — Невероятно. Такие результаты за такой срок…

— Много факторов сошлось, — я наклонился из стороны в сторону, стискивая зубы, чтоб не застонать. — Новая методика, новые способы обучения, новое оборудование. Всё вполне научно объяснимо. А если спасует наука — объяснит партия.

— Верно говоришь, синергетический эффект, — он поднял взгляд на меня. — И студенты достались толковые, и мотивация была хорошая.

— Лучшая, — кивнул я. — Самая лучшая у нас мотивация. И Родина самая лучшая. Не должны были подвести, и не подвели.

— Чудо… Николино чудо, — будто не слушая меня, прошептал взрослый, опытный врач и организатор здравоохранения, член партии, коммунист.

Глава 13