Товарищ военврач 6 - Олег Дмитриев

веерообразные переломы, разрывы языка, уздечки, слизистой… Дальше надо было смотреть уже внутри. Но он дышал и сердце билось. Ампутация нижней челюсти? Это быстрее, да. Но я не для того учил «пироговцев» новым для них принципам щадящей и реконструктивной хирургии, чтобы отрезать человеку половину лица.

— ЧКС, спицы Киршнера на полтора и на два. Скальпель! — велел я.

Аппарат и спицы легли на столик, Маруся достала из бикса внизу. Нож подала Оксана. Обе смотрели с сомнением, но молча. Молча — это хорошо, это не отвлекает. Некогда тут отвлекаться.

Разрез по нижнему краю челюсти, в подчелюстной области. Голова, бритая, в шрамах, откинута назад, доступ хороший. Линия перелома в ране видна. Хотя это только одно название — линия. Тут тех линий… Так, спокойно. Помнится, был я на очередных курсах в институте на улице Вучетича, там ещё парковка была ближайшая удобная, кажется, только у метро Тимирязевская, а все дворы или заняты наглухо, или со шлагбаумами. Там нам читали лекции по материалам профессора Макиенко по остеосинтезу костей лицевого скелета. Я почитал потом в интернете про Марию Александровну, автора той методики — героическая женщина, больше десяти тысяч раненых прооперировала за годы войны. Помочь тут смогла бы, наверное, только она. Ну, и я ещё — я ж по её методикам учился. Правда, не факт, что они сейчас, в сорок первом, были известны ей самой.

Перевязка сосудов. Чистим. Сушим. А теперь приступаем к сборке паззла.

Двухмиллиметровые спицы ввёл через крупные фрагменты кости в обе стороны, к ушам. Навстречу им провёл другие, фиксируя отломки ветвей челюсти. Наружные концы спиц соединил дугой, формируя внешнюю раму. Так, эти сводим поближе, тут чуть дальше, ещё чуть. Вот теперь хорошо. Эх, гало-аппарата нет, рамки той, что на лбу крепится обручем, а вес головы распределяет на грудную клетку, исключая все движения. Такая фиксация была бы удобнее. Но ладно, как обычно, работаем с тем, что есть.

— «Лиру»!

Здоровенная шина, в какую «упаковали» Любу Сличенко, легла на плечи раненого. Края примотали подмышками, зафиксировали шейный отдел, возвращая голову в нормальное положение из закинутого. Угрозы того, что кровь затечёт в лёгкие, больше не было. Ну, почти не было, но в стоявшем за правым столом Гене Гранине я был уверен — он опытный, сошьёт хорошо. Там разрез-то сантиметров шесть всего. Ну, семь… А язык, уздечку и слизистую зашил я сам. Сквозные мягких тканей на руках и бедре обработал и подготовил к ушиванию Слава, частью раньше, частью — в то же самое время, пока я собирал по кускам и осколкам челюсть.

— Следующий! — выдохнул я и уже почти было повернулся обработать руки для приёма другого раненого. Как вдруг взгляд зацепился за деталь, по которой будто бы уже «шаркал» несколько раз в ходе операции. Просто тогда отвлекаться на память и раздумья было некогда. А сейчас минутка, ну, может, не полная, но была.

Фикса. Вставной или, как сейчас говорили, «врезной» зуб, железный, блестящий, верхняя «двойка». На нижней челюсти зубов осталось штуки три или четыре, остальные выбило, какие-то пулей, какие-то — осколками собственной кости. Но эту фиксу я помнил. Обстоятельства знакомства и пары встреч с её владельцем были уж больно яркими. Стылый! Уголовник из банды Толи Франта! Та самая бритая голова в шрамах, нос, выдающий очень бурную и опасную молодость. А вот приметной тяжёлой и покрытой сивой щетиной нижней челюсти за салфетками и дугой аппарата почти не было видно. Но я точно знал, что она там была. И должна была восстановиться. Да, судя по пулевым и ножевым, досталось Стылому. Сидя в землянке возле кухни, в воровской «малине» или в засаде таких ран не получают. Наверное, правы были те историки, кто говорил, что даже среди воров и бандитов встречались настоящие герои, многие из которых были не только реабилитированы, но и представлены к боевым наградам.

Но долго думать об этом не получилось. «Николина карусель» завертелась дальше.

Три ампутации кряду, две из них — по обморожению. Да, зима сорок первого выдалась морозной. Немцам, как говорили книги, было хуже, чем нашим, к русским зимам привычным. Но одно дело — привычка, и совсем другое — лежать под артогнём несколько часов, потеряв надежду на то, что тебя вытянут. Проваливаясь в тяжкое беспамятство, забывая, когда перетянул сам себе руку или ногу, когда нужно, как учил санинструктор, ослабить жгут, чтобы к сине-бордовым или бледно-серым пальцам потекла кровь. Да и как тут ослабишь — она же больше наружу течёт? А вокруг — ребята из отделения лежат. Бледно-серые целиком, или красные с головы до ног, у кого ноги при себе. Кровь на белом снегу видна ярко…

Ткани, лишённые кровоснабжения, на морозе отмирали быстро. Правильные мероприятия по работе с обморожениями ни на «передке», ни в эшелоне проводить было или некогда, или негде. Поэтому приходилось резать. Тут ничем не могли помочь ни чудо-аппараты, ни остальные Николины чудеса.

— Вань, — негромко сказала Оксана, глядя мне в глаза поверх маски с тревогой.

Наверное, это было не первое обращение. Наверное, она была готова к тому, чтобы обежать через стол и толкнуть меня плечом или привычно пнуть, как других, «ловивших» ступор или крайнюю степень переутомления. Но я потряс головой, как вынырнувшая из-под воды собака, проморгался и сказал:

— Нормально. Работаем.

Не своим, правда, голосом.

Перед глазами стояла старая яблоня и стол под ней. Правее был сарай, «сарайка», как звал его дед. Левее — теплица, за ней — дом. Я приезжал сюда каждое лето на каникулы, ездил, когда был студентом, и потом тоже. Под яблоней всегда было хорошо. В стране было не всегда, очень не всегда, а в деревне у деда постоянно царил мир и какой-то строгий покой. Бабушка умерла ещё до моего рождения, а к деду меня отправляли, как и всех детей того времени, «отдохнуть летом». Отдых начинался в семь утра и заканчивался не позднее двадцати двух ноль-ноль. Хромой старик, которого я сперва боялся, потом некоторое время даже ненавидел, пакостя исподтишка, а потом полюбил всем сердцем, отец моей мамы, жил в Ярославской области. Это он научил меня рыбачить, делать воздушных змеев, плотничать-столярничать, чинить велосипед. Он, когда я косой распахал себе руку до кости, спокойным и скучным тоном объяснял, чем отличаются венозное от артериального кровотечения. Конечно, уже после того, как наложил жгут и молниеносно перевязал руку скинутой с себя рубахой. Мы сидели на остановке, я судорожно вздыхал, глотая слёзы, а он, вытянув вперёд