Среди Трусеров. Путешествие по растущему американскому конспирологическому подполью. - Jonathan Kay

в особенности к нашему правительству и выборным должностным лицам. Доля американцев, утверждающих, что они «в основном доверяют своему правительству», упала с рекордных 73 процентов в 1958 году, когда социологи впервые задали этот вопрос, до всего лишь 22 процентов в 2010 году. И от этой статистики тянется прямая линия к мужчинам и женщинам, чьи портреты представлены в этой книге. «Я достаточно стар, чтобы помнить, как мне пришлось встать на воинский учет во время войны во Вьетнаме, а также отчетливо помню отвергавшуюся тогда „теорию заговора“ о том, что Джонсон и военные сфальсифицировали события в Тонкинском заливе или солгали о них, — рассказал мне конспиролог из Бостона (штат Массачусетс) по имени Марк Маккертич. — Сорок лет спустя мы знаем, что эта теория основывалась на фактах. У многих из нас нет терпения ждать сорок лет, пока откроется правда об 11 сентября».

И действительно, череда ударов по доверию к официальным властям, включая неубедительный отчет Комиссии Уоррена об убийстве Кеннеди, тайные бомбардировки Камбоджи и сокрытие военными массового убийства в Сонгми, программу зарубежных переворотов и политических убийств, осуществлявшуюся ЦРУ, и другие сомнительные действия, которые официально отрицались и были преданы огласке лишь постфактум, — практически уничтожила веру американцев в заявления своего правительства.

Дела у СМИ обстоят не лучше: многие американцы сейчас относятся к журналистам с тем же утомленным скептицизмом, что и к всплывающей интернет-рекламе или телемагазинам. Отчасти это объясняется тем, что в крупнейших новостных организациях — олицетворением которых прежде было внушающее доверие лицо Уолтера Кронкайта, человека, пользовавшегося наибольшим доверием в Америке, — теперь доминируют элитарные выпускники Лиги плюща и калифорнийские гугл-жокеи. Отчасти дело в том, что финансовое давление привело к примитивизации вещательных СМИ, сжав их до такого лаконичного формата, что в бегущей строке некоторых информационных агентств не остается места даже для глаголов. А отчасти — потому, что американцы теперь просто стали более искушенными потребителями новостей по той очевидной причине, что у них появилось больше источников для сравнения, чем когда-либо прежде.

Но главная проблема для СМИ заключается в том, что начиная с 1960-х годов их авторитет подрывался двойной критикой, которая (по иронии судьбы) исходила как слева, так и справа. Консерваторы все чаще видят в прессе либерально-элитарный истеблишмент, замешанный во множестве партийных грехов — включая некритическое, благоговейное отношение к Бараку Обаме во время президентской кампании 2008 года. (Как выразился Бернард Голдберг в своей книге 2009 года «Слюнявый роман»: «Я не припомню случая, чтобы столь многие якобы объективные репортеры так открыто выступали в роли полноценных активистов одной из сторон — и без малейшего намека на смущение».) Многие либералы, со своей стороны, смотрят на СМИ сквозь призму левой критики, ключевым текстом которой является книга Ноама Хомского «Производство согласия» — обязательный пункт в списках литературы по гуманитарным наукам, представляющий корпоративные СМИ как лакеев богатых слоев общества. Даже если два этих яростных полюса политического спектра не сходятся больше ни в чем, их отношение к прессе слилось в единую позицию агрессивного скептицизма. Более того, тот факт, что СМИ не смогли отнестись к этому двустороннему натиску достаточно серьезно, чтобы ответить на его главные обвинения, и — что, возможно, еще важнее — отказались признать долю правды в этой критике, еще сильнее подорвал их авторитет как арбитра в вопросах того, что является «истинным» или «реальным» в американской жизни.

В итоге СМИ перестали быть источником общепринятого взгляда на события и стали восприниматься как ангажированные сторонники, манипулирующие общественным восприятием в скрытых коммерческих или идеологических целях. Даже если большинство американцев на самом деле не разделяют этих подозрений, всеобщее недоверие к «официальной версии» событий заставило многих из них менее критично относиться к объяснениям, которые прежде казались дикими, а теперь воспринимаются как вполне правдоподобные «альтернативные версии».

Результат всего этого — не что иное, как контркультурный разрыв в ткани общепринятой американской реальности, зияющей когнитивной дырой, в которую ринулось великое множество политических параноиков, ранее вытесненных на маргинальную периферию — ларушисты, уфологи-фанатики, либертарианские выживальщики, отрицатели Холокоста и тысячи других подобных групп. Даже теории заговора, дискредитированные несколько поколений назад, вдруг вернулись к жизни, словно оживленные электрошоком. Объясняя свое решение опубликовать в 1999 году статью на обложке журнала, ставящую под сомнение, «кто же на самом деле был великим бардом — привычный подозреваемый из Стратфорда или Эдуард де Вер, 17-й граф Оксфорд?», тогдашний редактор Harper’s Льюис Х. Лэпем — настоящая карикатура на утонченного интеллектуала с побережья, завсегдатая светских салонов, то есть человека, которому следовало бы быть умнее, — вспоминал, что интерес к этому спору у него впервые пробудился в 1972 году, который «никак не располагал к вере в шедевры официальной доктрины». Подобные рассуждения пугающе напоминают размышления Оруэлла о природе тоталитарной пропаганды.

Теории заговора, предмет этой книги, — одновременно и главная причина, и симптом этого интеллектуального и гражданского кризиса. Когда критическая масса образованных людей в обществе теряет связь с реальным миром — когда они заявляют, что Джордж Буш — младший является последователем нацистской идеологии, что Барак Обама — мусульманин, тайно замышляющий навязать Америке законы шариата, что правительство Соединенных Штатов контролируется Израилем или что FEMA готовится бросить в тюрьмы политических диссидентов в рамках подготовки к тоталитарному Новому мировому порядку, — это сигнал о том, что обычные правила рационального интеллектуального поиска теперь воспринимаются как необязательные. В том, что интеллектуалы и политики отвергают аргументы своих оппонентов, нет ничего необычного. Но признаком интеллектуально больного общества является то, что интеллектуалы и политики отвергают саму картину реальности своих оппонентов.

Как я утверждаю в главе 5 — моем полевом определителе различных типов конспирологов, — люди приходят к своим паранойям по самым разным и сложным причинам. Некоторые из персонажей, чьи портреты представлены в этой книге, — марксисты. Другие — антисемиты, радикальные либертарианцы или религиозные фантазеры. Кое-кто и вовсе не поддается идеологической классификации. Но всех их связывает одна все более распространенная черта: они вырвались за пределы слабеющего гравитационного притяжения рациональности и погрузились во взаимно непроницаемые манихейские вселенные фантазий собственного сочинения. Большая часть этой книги посвящена исследованию этих вымышленных вселенных и проникновению в сознание их создателей — исследованию, которое является важнейшим первым шагом на пути к защите рационалистической традиции.

Важно признать, что некоторые заговоры вполне реальны. Уотергейт не был мифом. Как не были им ни дело «Иран-контрас», ни скандал вокруг «Типот-Доум». В основе популярных теорий заговора — даже самых надуманных — всегда лежит крошечное зерно истины. Или хотя бы какой-то