Великая Северная война - Алексей Геннадьевич Шкваров

Еще более демонстративными и публичными были триумфальные празднества по случаю взятия Азова в 1696 году, хотя и предшествовавший им торжественный въезд войск после неудачного первого похода 1695 года уже не был похож на то, как возвращались войска в допетровские времена: на въезд Ивана Грозного в Москву в 1552 году после взятия Казани, возвращение царя Алексея Михайловича в 1654 году после Смоленского похода и т. д. Церемония триумфального въезда 1696 года и сами триумфальные ворота, выстроенные по этому случаю, представляли собой западноевропейскую барочную модель с использованием римских атрибутов и мифологических персонажей. Чужеземные забавы превращались в демонстрацию нового образа жизни, но воспринимались большинством как поклонение языческим идолам. Апелляция к победам императора Константина над римским Максентием, изображенная на шпалерах, должна была внушать мысль о царском единоначалии как над светской, так и духовной жизнью подданных. Именно он, император, а не патриарх, должен стоять во главе христианского народа. Намек был более чем понятен.

В начале своего правления патриарх Адриан очень осторожничал в отношениях с Петром и ограничился тем, что публично осудил «иностранные обычаи» и в первую очередь брадобритие как «блуднический эллинский обычай», но при этом стараясь не задеть никого из важных представителей боярских родов. Адриан предает «брадобрийцев» анафеме и вопрошает у заблудших, где они полагают оказаться на Страшном Суде — «с праведными, украшенными брадой, или с еретиками-брадобрийцами»{10}.

Петровские триумфы с римскими языческими идолами остались без ответной реакции патриарха, однако, как только царь отправился в свой длительный заграничный вояж, Адриан отлучил от церкви торгового человека гостиной сотни Мартына Орленка, который заключил с правительством подряд на откуп торговли табаком. Вместе с Орленком анафеме предали и все его семейство вместе с потомством, а на его доходы от продажи табака было наложено вечное проклятье{11}. Курение табака было одним из нечестивых иноземных обычаев, так что анафема прежде всего осуждала европеизированное окружение царя и самого Петра. Но учитывая, что выпад был сделан против человека низкого происхождения, тут ясно проглядывает слабость позиций церкви, хотя и подтверждается сам факт противостояния.

Возвращение Петра из долгого заграничного турне ознаменовалось резким разрывом со старинными, читай — православными, традициями и обычаями и насильственным навязыванием европейской модели поведения и устройства общества. Что именно подвигло молодого царя к столь решительным действиям, однозначно сказать сложно. Толчком могло послужить очередное стрелецкое восстание как самое яркое проявление будущего противодействия тем реформам, необходимость которых созрела в понимании Петра и вытекала из его собственного заграничного опыта.

Но начало было символичным: 26 августа 1698 года, на второй день после возвращения, Петр собственноручно обрезает бороды у бояр, начиная с Шеина и Ромодановского, и издает распоряжение о запрете носить бороды всем служивым людям. Теперь каждый день человек, лишившийся бороды, будет помнить о том, что он служит новой власти, и размышлять о словах патриарха и дне Страшного Суда. Осенью того же года начались массовые казни мятежных стрельцов. Петр не только лично участвовал в казнях, но и вовлек в них все свое окружение, за исключением иностранцев, чтобы через убийство, через кровь, через нарушение заповедей приобщить его таким образом к новому порядку.

Патриарх Адриан, чьи выпады против брадобрития теперь были публично проигнорированы, решил воспользоваться старинным обычаем parrhessia{12}, который к тому времени уже более тысячи лет, начиная с Феодосия Великого, служил для нахождения компромисса между царским гневом и христианским милосердием. Взяв икону Божией Матери, Адриан отправился в Преображенское, где продолжались пытки стрельцов, в надежде умилостивить разгневанного царя. Однако Петр никакой склонности к христианскому милосердию не испытывал и прогнал патриарха со словами: «К чему эта икона? Разве твое дело приходить сюда? Убирайся скорее и поставь икону на место! Быть может, я побольше твоего почитаю Бога и Пресвятую Его Матерь. Я исполняю свою обязанность и делаю богоугодное дело, когда защищаю народ и казню злодеев, против него умышляющих»{13}.

Подобное отношение к первосвященнику четко определило представления царя о том, какую роль должна была играть церковь в перестраиваемой России. Его более не интересуют никакие традиции, он предрасположен их нарушать. В Вербное воскресенье Петр отменяет обряд шествия на ослята, который символизировал смирение царства перед лицом священства. Смирения больше не было. Царь начинает раздавать архиерейские места украинцам в пику московскому священству. Первым, еще при жизни патриарха Адриана, в апреле 1700 года был поставлен митрополитом Рязанским Стефан Яворский. Причем это было сделано с явным нарушением канонического порядка, когда предшественник — митрополит Авраамий был уволен на покой «за старостию» без прошения с его стороны. Яворский не хотел занимать рязанский престол при живом архиерее, «духовное прелюбодеяние» было одним из мотивов его первоначального отказа от хиротонии, но он вынужден был подчиниться Петру. Для великорусского духовенства все это выглядело как изгнание благочестивого святителя ради подозрительного малороссийского игумена{14}. Помимо вынужденного согласия на это поставление патриарх должен был еще и извиниться перед царем за то, что не отправил в монастырь царицу Евдокию до возвращения Петра из заграничного турне, и уплатить значительную сумму денег для смягчения царского гнева{15}.

Детство Петра в Преображенском было сплошной игрой, причем игрой серьезной, военной, и эта игра все усложнялась, обогащая практические знания и опыт будущего реформатора. Вокруг Петра складывался круг друзей, которых потом и назвали «птенцами гнезда Петрова»; именно они стали его сподвижниками на разных поприщах.

На формирование личности юного царя оказали влияние несколько событий. Во-первых — о чем уже было сказано, — это страшный и бессмысленный стрелецкий бунт 1682 года, когда на его глазах озверевшая толпа сбрасывала близких ему людей с высокого кремлевского крыльца на копья. Этот бунт, ставший для Петра символом ненавистной ему «старины», которую он будет яростно выкорчевывать до конца своей жизни, да и последовавший за ним, уже в его отсутствие, заставит царя задуматься о новой столице. О Москве он уже не будет отзываться иначе как о болоте боярском, гнезде смутьянском, провонявшем азиатчиной.

Во-вторых, это две его поездки в Архангельск на Белое море в 1693 и 1694 годах; здесь он увидел впервые море, настоящие корабли, сам совершил первое плавание, испытал силу волн и штормового ветра. Здесь родилась его мечта о флоте, о выходе России на морские просторы.

В-третьих, это два похода против турок. Первый неудачный, когда сказалось и отсутствие опыта управления большой