Следователь Верховного трибунала - Даниил Маркович Руднев

Незадолго до окончания войны Щастного отозвали в Кронштадт и определили слушателем в минный офицерский класс. Это надолго определило его службу. Плавал он минным офицером на Балтийском море, на Черном, являлся представителем военно-морского флота на всероссийских электротехнических съездах, в межведомственном радиотелеграфном комитете, читал лекции в учебно-минном отряде.

В январе 1914 года Щастного назначили старшим офицером на линкор «Полтава», а через полтора года — командиром эскадренного миноносца «Пограничник». Летом 1917 года его произвели в капитаны I ранга.

Щастный был переведен в штаб Балтийского флота, где сделал головокружительную карьеру. В ноябре 1917 года он флаг-капитан распорядительной части штаба, а в марте следующего года уже начальник морских сил Балтийского моря, то есть командующий Балтийского флота. Как это ни парадоксально, но своим стремительным возвышением Щастный был обязан пролетарской революции, которой не желал, которой внутренне был совершенно чужд.

Кингисепп затребовал документы о Щастном из Народного Комиссариата по морским делам, запросил по прямому проводу письменные показания у отбывших в Петроград члена морской коллегии С. Сакса, главного комиссара флота И. Флеровского, снял допросы с Ф. Раскольникова и В. Альтфатера. Троцкий, хотя и находился в Москве, отказался давать следователю личные показания и прислал напечатанное на машинке велеречивое письмо, в котором всячески выгораживал себя.

На Балтийском флоте с нетерпением ожидали результатов следствия. Арест Щастного вызвал много кривотолков и, как докладывали из Петрограда, «смущение и брожение». Поползли слухи, что из Щастного хотят сделать козла отпущения за все беды, навалившиеся на флот. О Щастном спорили на митингах, одни уличали его в измене, другие прославляли как спасителя флота, героя Ледового похода.

В эти дни в Кронштадте заседал пленум представителей судовых команд Балтийского моря, на котором тоже вспыхнула полемика вокруг Щастного. Флеровский заявил: Щастный контрреволюционер, но так как он человек умный, то вел свою политику тонко. Его поддержал Ховрин: поведение наморси Щастного было явно контрреволюционным. Более осторожно говорил Дыбенко — он не исключает того, что следствие установит невиновность Щастного...

Видя, как разгораются страсти, команды крейсера «Рюрик» и линкора «Республика» направили всем судовым командам свою резолюцию: «Мы призываем всех товарищей моряков с полным спокойствием отнестись к аресту бывшего наморси Щастного, спокойно ждать дальнейшего следствия, предложить Советской власти ускорить его и приложить все силы к водворению во флоте своей революционной дисциплины...»

В «деле Щастного» как бы проявились многие явления: борьба во флоте между силами революции и ее противниками; бедственное положение флота, лишившегося по условиям Брестского мира многих обжитых баз с удобными рейдами, судоремонтными мастерскими и складами; горечь, обида, оскорбленное чувство гордости, уныние и отчаяние одних и решимость других выстоять, сохранить флот и его революционную славу.

Кингисепп хорошо знал флот, еще будучи в Таллине, он часто бывал на кораблях, помогал большевикам разоблачать эсеров, привлекать на свою сторону матросов. На крейсере «Рюрик» Кингисепп совершил переход из Таллина в Гельсингфорс, перед его глазами долго стояла грозная картина: скованный льдом рейд, суда, окутанные черным дымом, медленно ползут за ледоколом по узкой полосе воды, взрывы сброшенных с немецкого самолета бомб, зарево над фортами... И в Москве у Кингисеппа были друзья — военные моряки, от которых он слышал о бедах флота: корабли требуют ремонта, а ни сил, ни средств на это нет, многие офицеры-специалисты либо саботируют, либо бросили корабли на произвол судьбы, эсеры и монархисты сеют среди молодых матросов панику, подбивают их на мятежи...

Дней через десять после начала следствия Кингисепп, изучив документы, сопоставив их с фактами, добытыми в ходе допросов свидетелей, приказал доставить к себе Щастного.

За дни, проведенные в заключении, Щастный утратил былой лоск, лицо его осунулось, обросло щетиной, но он по-прежнему держался прямо, уверенно, китель от лучшего петербургского портного сидел на нем, как влитой.

Следователь и бывший наморси обменялись испытующими взглядами. Для Щастного был полной загадкой этот молодой, сухопарый человек с высоким лбом, серыми, острыми глазами, тонким с горбинкой носом и рыжеватой бородкой — такую бороду приклеивал Шаляпин, когда пел Мефистофеля, — подумал Щастный. Фамилия у следователя нерусская, должно быть, латыш или эстонец, вероятно, из мастеровых, в юриспруденции, конечно, ничего не смыслит. Кингисепп уловил пренебрежение, мелькнувшее в глазах Щастного, усмехнулся, но тут же принял бесстрастный, даже флегматичный вид.

Кингисепп решил на первом допросе не касаться главных обвинений, а уточнить обстоятельства назначения Щастного на должность наморси, его взаимоотношения с комиссарами и тому подобное. Этот разговор поможет ему уяснить, что представляет собой бывший наморси, действительно ли он так умен и хитер, как говорят о нем во флоте, и какой линии Щастный намерен держаться на допросах.

— Гражданин Щастный, когда и чьим распоряжением вы были назначены начальником морских сил Балтийского моря?

Щастный отметил про себя, что голос у следователя звонкий, чистый, слова он выговаривает как-то особенно четко, акцент очень слабый, не портит речи, а лишь придает ей твердость.

— В исполнение должности наморси я вступил около тридцатого марта текущего года по указанию члена Верховной морской коллегии Раскольникова, как старший из чинов штаба и знакомый со всеми условиями пребывания флота в Гельсингфорсе...

Щастный отвечал учтиво, чуть вкрадчиво, но в точных, официальных ответах сквозило все то же пренебрежение.

— Когда начальник морского генерального штаба Евгений Андреевич Беренс уведомил меня, что Совнарком предполагает утвердить меня в этой должности, или уже утвердил, точно не помню, я передал ему, что это назначение состоялось против моей воли и моего желания, но я подчиняюсь приказу...

Следователь понял стремление Щастного внушить ему, что он не честолюбив и не властолюбив, высокого положения во флоте не искал и не желал, не связывал с ним никаких личных планов, а предложенный ему пост наморси принял исключительно из чувства долга перед флотом.

— Как вы встретили новый порядок управления флотом? — спросил Кингисепп, протянув Щастному коробку с папиросами «Дукат», сам он курил кривую трубку. Следователь имел в виду декрет Совета Народных Комиссаров от 29 марта 1918 года, коим военно-оперативные функции отграничивались от политических, первые вверялись наморси, вторые — главному комиссару флота.

Щастный с наслаждением затянулся папиросой.

— Разрешите быть откровенным? Когда в декабре минувшего года Центробалт присвоил себе всю власть во флоте, ликвидировав должность командующего и штаб, я сомневался относительно правомерности этих шагов. Сошлюсь на древних... Аристотель... был такой философ в древней Греции... сказал, что государственный организм жизнен только при условии, если строго разграничены власти — законодательная, исполнительная и судебная. Если же в каком-нибудь