Следователь Верховного трибунала - Даниил Маркович Руднев

государстве смешивались эти три власти, государство гибло. За все три тысячи лет, минувшие со времен Аристотеля, не было ни одного исключения из этого закона... Центробалт, устранив командующего и штаб, сосредоточил в своих руках законодательную, исполнительную и даже судебную власть. Потому я пребывал в сомнении... Правительство своим декретом снова разграничило власти во флоте. Я охотно принял новый порядок и ему следовал...

— Как же строилось управление во флоте? По закону Аристотеля?

Щастный уловил в вопросе иронию, но не подал виду, хотя внутренне упрекнул себя за пространную ссылку на Аристотеля — этот следователь, кажется, не так прост, знает и Аристотеля.

— Все распоряжения, касавшиеся оперативной деятельности и боевой подготовки флота, отдавал я, конечно, с санкции главного комиссара, а управление политической жизнью флота осуществлял главный комиссар... Все шло по схеме, предусмотренной правительством...

— Как складывались ваши взаимоотношения с главным комиссаром?

Щастный словно обрадовался этому вопросу:

— Все мною делалось с его ведома и согласия, все мои предположения были ему известны.

Щастный полагал, что его собираются обвинить в игнорировании главного комиссара флота, потому подчеркивал свое тесное с ним сотрудничество.

— Так было при Блохине? — словно мельком спросил Кингисепп.

— Да, при Евгении Семеновиче...

— А при Флеровском, новом главном комиссаре?

Щастный нахмурился и резко ткнул окурком в пепельницу.

— Я отказался с ним работать!

— Почему?

— Видите ли... к этому времени я нравственно устал, и налаживать совместную работу с новым лицом мне было уже не под силу...

— Других причин не имелось?

— Других причин не имелось, — как можно категоричнее подтвердил Щастный.

Следователь внимательно взглянул на него. Бывший наморси явно маневрирует... Евгений Блохин, левый эсер, человек недалекий и суматошный, глядел Щастному в рот, соглашался со всем, что он предлагал. Щастный был умнее и хитрее Блохина, и тесный контакт между ними на деле сводился к тому, что главный комиссар шел у наморси на поводу, поддакивая ему во всем. Новый главный комиссар Иван Петрович Флеровский был не чета Блохину: большевик с 1905 года, человек непреклонный и прозорливый; вертеть им Щастный не мог бы и потому назначение его главным комиссаром флота встретил в штыки, пригрозив отставкой — он или я!

— Но с Блохиным у вас работа шла, он в ваши функции не вмешивался? — спросил Кингисепп.

— Евгений Семенович мне доверял и в мою область не вторгался...

— А вы в его?

— У меня для этого не было ни причин, ни желания...

— Ни причин, ни желания у вас и не могло быть, — жестко перебил следователь, — декрет правительства запрещает бывшим царским офицерам вмешиваться в политические дела во флоте...

— Я и не вмешивался...

— Вы не только вмешивались, но брали на себя функции политического руководства флотом!

Кингисепп протянул Щастному его приказы о назначении комиссаров Петроградского порта, о перемещениях комиссаров и т. п. Приказы шли в разрез с распоряжением правительства. Щастный смешался:

— Я имел в виду согласовать свои приказы с Блохиным, когда он вернется... Так мы договаривались... Но я забыл дать приказ на подпись Евгению Семеновичу...

— Виновата память?

— Но это действительно так!.. Наш известный юрист Анатолий Федорович Кони, либерал, умница, я много раз слушал его лекции, однажды метко заметил: мы, юристы, склонны толковать естественные провалы в памяти как уловку подозреваемого в преступлении, но ведь забывчивость свойственна и нам, стражам закона...

Откинувшись на спинку стула, Кингисепп в тон Щастному произнес:

— Но наш известный Анатолий Федорович Кони предупреждал юристов: отрицание своей виновности обыкновенно выражается двояко. Если совершитель не настигнут с поличным, не захвачен на месте преступления, то он упорно отрицает всякое свое отношение к оному. Если же его отношение к преступлению слишком явно и осязательно, то свои объяснения он строит так, чтобы придать этому отношению наиболее благоприятный для себя характер. Это своего рода торговля с правосудием.

— Интересная мысль, — пробормотал Щастный, делая вид, что не понял намека следователя.

— Однако вернемся к Аристотелю, — продолжал Кингисепп. — Вы исповедуете его принцип разделения властей, но факты убеждают, что этот принцип устраивает вас при Блохине и не устраивает при Флеровском...

Щастный помрачнел, он понял, что подразумевает следователь: бывший наморси подминал под себя близоруких и безвольных, а настоящих комиссаров, большевиков, старался убрать с дороги... Кингисепп внимательно следил за выражением лица Щастного, словно надеясь прочесть в нем ответ на важный вопрос следствия: с какой целью бывший наморси стремился сосредоточить всю власть во флоте в своих руках?

3. ЭСМИНЦЫ НА НЕВЕ

— Вам ставится в вину задержка в Петрограде минной дивизии, — заявил Кингисепп Щастному на очередном допросе.

Щастный удивленно приподнял брови.

— Сама идея проводки «Новиков» по Неве принадлежит мне и потому я лично был заинтересован в ее осуществлении. Как только я пришел из Гельсингфорса, предложил морской коллегии перевести эсминцы в Ладожское озеро, не задерживая их в Кронштадте...

Действительно, едва закончился героический Ледовый поход Балтийского флота из Ревеля и Гельсингфорса в Кронштадт, как наморси отдал приказ о переводе минной дивизии — соединения миноносцев — в Ладожское озеро. Морская коллегия санкционировала этот приказ, — существовала реальная угроза, что немцы, державшие в Финском заливе сильную эскадру, и белофинны совершат нападение с целью захвата кораблей и самого Кронштадта, а потому лучше было увести в Ладожское озеро все суда малой и средней осадки.

Щастный заверил морскую коллегию, что корабли в считанные дни минуют городские мосты, преодолеют пороги в верховьях Невы и войдут в Ладожское озеро. Однако, войдя в Неву 22 апреля 1918 года, они продвигались вверх по реке очень медленно, только на проход мостов эсминцам потребовалось три недели. Черепаха и та, кажется, прошла бы это расстояние быстрее.

— В чем дело, почему операция осуществлялась столь медленно? — начал выяснять Кингисепп.

— Каждый день возникали непредвиденные помехи. То подводили команды буксиров, то вовремя не разводились мосты...

— Мосты?

— Суда, — пояснил Щастный, — по нескольку суток ждали у каждого моста. Я был здесь бессилен, мосты в ведении Смольного, Петроградской Трудовой Коммуны. Я докладывал об этом Высшему Военному совету!

Докладывал, верно, следователю это известно. Высший Военный совет приказал члену морской коллегии Саксу проверить состоятельность ссылок Щастного на нерадивость Петроградской Трудовой Коммуны.