Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

строгостью военного положения. Грязный, заплёванный перрон был перегорожен плотным, непроницаемым оцеплением рослых жандармов в тяжёлых шинелях с примкнутыми штыками. За их широкими, равнодушными спинами в голос, надрывно выли матери, цепляясь побелевшими пальцами за пустоту, словно могли удержать своих чад от неминуемого. Какой-то бледный, измождённый отец в потёртом пиджаке, сцепив челюсти так, что под кожей гуляли желваки, молча и высоко, на вытянутой дрожащей руке держал над головой детскую суконную шапчонку. Должно быть, искренне надеялся, что его сын увидит эту шапку из строя и хоть немного утешится перед долгой дорогой в неизвестность. Кто знает, может, пацан и впрямь утешился этой грязной тряпкой. Я бы на его месте только сильнее разозлился от бессилия и унижения.

Проводить меня на вокзал не пришёл никто. Совсем никто во всём огромном свете. Я мысленно, с вызовом сказал себе, что мне плевать на это с высокой колокольни, — и почти в это поверил. Тоже крайне полезный, выработанный годами приютский навык — свято верить в собственное несокрушимое безразличие.

Рассаживали нас долго, суетливо, строго сверяясь по длинным бумажным спискам. В классные вагоны, где тепло, где подают горячий чай с лимоном и где можно лечь на мягкие бархатные полки, почтительно определяли отпрысков знатных фамилий, ухоженных детей богатых фабрикантов и владельцев мануфактур. В общие, ледяные теплушки, как бессловесный скот, гнали всю остальную шелупонь: крепких деревенских парней от сохи, городских чумазых оборванцев и нас, коротко стриженных приютских в одинаковых серых пальто. Когда я, с трудом волоча свой мешок, брёл по стылому перрону мимо головного вагона, по плотной толпе провожающих внезапно прокатился благоговейный, приглушённый ропот: к составу неспешно направлялся сам наследник.

Эрик Норд собственной высокомерной персоной. Двенадцать лет, прямой, законный наследник древнего княжеского рода, в котором заветный сновидческий дар не прерывался вот уже шесть поколений подряд. Мальчишку несли к вагону словно хрупкую, бесценную хрустальную вазу, боясь разбить, испачкать или застудить. Впереди, уверенно расчищая путь в толпе, важно вышагивал сухопарый, чопорный гувернёр с тростью с серебряным набалдашником, следом семенили двое потных, запыхавшихся слуг, сгибаясь под тяжестью огромных кожаных кофров с медными углами. Люди на перроне раболепно, торопливо расступались, низко кланяясь, жандармы мгновенно вытягивались во фрунт и брали под козырёк. Эрик вышагивал с откровенной, нескрываемой смертной скукой на породистом, холёном лице, лениво похлопывая дорогими лайковыми перчатками по ладони. В сторону наших грязных, воняющих карболкой и мочой теплушек он даже не удостоил взглядом. Для него мы были просто пустым местом, налипшей грязью под подмётками его щегольских сапог.

Для него Первый Сон был всего лишь торжественным, заранее щедро оплаченным обрядом, пустой формальностью, после которой его ждал пышный домашний банкет, горы подарков и всеобщий почтительный трепет. В этом поезде настоящий, смертельный жребий вслепую тянули только мы, те, кому совершенно нечего было терять, кроме своей никчёмной жизни.

Я зло отвернулся, сплюнул сквозь зубы прямо на блестящие рельсы и полез по ледяным железным скобам в свой вагон. Завидовать таким, как этот напыщенный Норд, — всё равно что злиться на зимнюю непогоду, бурю или ледяной ураган. Ей ведь тоже никакой людской закон не писан. Злись, не злись — только глотку сорвёшь да нервы себе впустую попортишь.

Общий вагон встретил меня густым, сшибающим с ног букетом запахов: мокрой вонючей овчины, едкого паровозного дыма, немытых молодых тел и липкого, кислого детского страха. Народу сюда набилось битком, как сельдей в деревянную бочку: сидели в три плотных ряда, жались друг к другу, поджав колени, на собственных жалких узлах, мостились прямо на заплёванном грязном полу, подстелив старые газеты. Свободным оставался лишь один дальний угол. Там, у самого мутного, задребезжавшего от ветра окна, приткнулась одинокая худенькая девочка в простом сером платке, а по обе стороны от неё почему-то пустовало добрых три пяди дощатой скамьи. Никто категорически не хотел садиться рядом.

Девочка была абсолютно слепой. Это бросалось в глаза сразу, по тому, как неестественно прямо она держала спину и чуть склонила голову набок, словно чуткая птица, напряжённо прислушиваясь к каждому шороху переполненного, гудящего вагона. Калек и увечных везли на инициацию наравне со всеми здоровыми, жестокий закон исключений не делал ни для кого. Вот только здоровые шарахались от них в стороны так, будто слепота — это заразная чума или проказа. Существовала среди нашего малолетнего брата такая живучая присказка, писанная, как водится, чужой кровью неудачников: ущербный в Песках — верная, неминуемая гибель, а с обузой из сна живыми никогда не возвращаются. Никто не хотел тащить на своём горбу слепую девчонку, когда своя собственная шкура в тысячу раз дороже.

Зато вокруг этой самой «обузы» было вдоволь отличного пустого места. А в набитом битком вонючем вагоне, где и яблоку негде упасть, простор — штука поистине драгоценная.

Я грубо протолкался через хнычущих, перепуганных подростков, не церемонясь отдавив пару ног в толчее, и с размаху бросил свой тощий заплечный мешок на свободные доски.

— Здесь не занято? — спросил я громко, перекрывая гул десятков голосов.

— Занимать некому, — ровно, совершенно без капли эмоций отозвалась девочка, даже не повернув ко мне головы.

Я с облегчением плюхнулся на жёсткие неструганые доски, с наслаждением вытягивая гудящие ноги. Мой сосед справа, мордатый, пышущий здоровьем румяный крепыш, явно сын какого-нибудь зажиточного деревенского мельника, шарахнулся от нас так рьяно и испуганно, что едва не свалился на пол, больно отдавив кому-то ногу. Стало ещё просторнее, хоть ложись и спи звездой. Знай я раньше, что слепые распугивают суеверную толпу похлеще прокажённых или городовых с дубинками, только с ними бы в приюте и водился. Красота, да и только.

Эшелон с оглушительным, лязгающим скрежетом железных буферов дёрнулся, едва не сбросив нас со скамей. Закопчённый перрон с его рыданиями, прощальными криками и серыми шинелями жандармов медленно, нехотя поплыл назад, растворяясь в клубах дыма. Под дощатым полом тяжело, ритмично застучали колёса, набирая ход. Девочка сидела не шелохнувшись, как вытесанная из камня статуя, аккуратно и крепко сложив руки на худых коленях. Её бледные, обветренные губы едва заметно, безостановочно двигались.

— Молишься, что ли? Богам из областей? — хмыкнул я, разглядывая её острый профиль.

— Считаю стыки, — спокойно ответила она, не меняя напряжённой позы. — Сорок четыре удара на одну милю пути. Мой старший брат учил: когда страшно до дрожи в коленях — начинай считать всё подряд. Голова делом занята, на страх и панику уже просто не остаётся сил.

— И что, сильно спасает? — недоверчиво хмыкнул я. Сказки для маленьких девочек.

— А ты проверь на себе.

Я от нечего