Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

делать проверил. До первого железного моста через реку, громыхавшего под вагоном так, что закладывало уши, я честно дотянул счёт до трёхсот с лишним ударов и вдруг с удивлением поймал себя на мысли, что и думать забыл о лёгких сосновых гробах, которые заботливо дожидаются нас в Виндхольме. Надо же. И впрямь работает. Грубый, простой, как плотницкий топор, способ заткнуть накатывающую панику.

— Сандра, — коротко представилась девочка, впервые поворачивая ко мне лицо.

— Марк. — Я помолчал немного, слушая гипнотический, мерный стук колёс, но раз уж разговор завязался сам собой, решился спросить о главном, что вертелось на языке: — Твой брат, выходит, прошёл эти чёртовы Пески?

— Прошёл. Четыре долгих года назад. Вернулся из Дома с даром, подался в бродники, ходил за грань в области. — Я впервые в тусклом, грязном свете из окна разглядел её глаза: светло-серые, удивительно чистые, словно промытое весенним дождём стекло, и совершенно, пугающе неподвижные. В них не было искры жизни. — А два года назад погиб. Наткнулись на дикие, не нанесённые на карты врата где-то далеко за Гиблой милей, там вся его опытная артель и легла костьми. Зато про Пески он успел мне порассказать достаточно. Говорил: «Если вдруг тебя туда занесёт, сестрёнка, пусть хоть один человек в твоей партии точно знает, куда идти». Хочешь послушать? Или ты тоже свято веришь, что калеки приносят в пути беду?

Где-то далеко за моей спиной кто-то в голос, не таясь, всхлипывал, размазывая грязные сопли по лицу. Мордатый мельничий сынок справа шумно и жадно давился салом из своего необъятного мешка, смачно чавкая на весь вагон. До нас с Сандрой решительно никому не было дела.

— Давай, — кивнул я, хотя она этого не могла видеть. — Выкладывай свои секреты.

— Тогда запоминай накрепко, слово в слово. Два раза повторять одно и то же не стану. — Она говорила очень тихо, но чеканно и размеренно, точно попадая в такт вагонному перестуку, словно вбивала ржавые гвозди в крышку. — Там, во сне, раскинулась сплошная чёрная пустыня. Говорят, раньше, до Слияния, это была великая страна, древнее всех прочих, сплошь застроенная высоченными городами и храмами, но теперь всё мертво и засыпано прахом. Днём там с небес палит страшное, невыносимое солнце. Если долго, как дурак, торчать на открытом свету, оно выжигает из человека саму реальность. Не плоть палит волдырями, как обычное солнце в полдень, а саму твою суть, твоё существование. Сперва ты забываешь, как выглядят простые цвета, потом — лица родных матери с отцом, а потом — собственное имя. Ты просто истаиваешь, стираешься, как меловой рисунок под проливным дождём. Поэтому идти там надо только на бледном рассвете и в коротких сумерках, а в полдень — забиваться в щели и прятаться в руинах. Ночью же вообще нельзя соваться наружу ни под каким видом. По ночам там из песка просыпается тьма.

— Тьма по ночам везде абсолютно одинаковая, — скептически бросил я, кривя губы. — Хоть у нас в Лодене в подворотне, хоть в Виндхольме, хоть в пустыне.

— Только не там, поверь мне. Та тьма — живая, голодная, — бросила Сандра таким ледяным, непререкаемым тоном, что охота спорить и умничать отпала сама собой. По хребту пробежал мерзкий, колючий холодок. — Слушай дальше и не перебивай. Там на горизонте, и ясным днём и тёмной ночью, нерушимо стоит ослепительный световой столб, бьющий от самой чёрной земли до самого неба. Его отовсюду видать, как гигантский спасательный маяк. Вот на него и держи курс, стиснув зубы и никуда не сворачивая. Сумеешь дойти, дотянуться и коснуться — моментально проснёшься на своей казённой койке. В этом и состоит всё наше испытание на прочность. Просто дойти.

— Звучит плёво, — криво усмехнулся я, пытаясь скрыть накатившую дрожь. — Лёгкая прогулка на свежем воздухе.

— Мой брат Михель, взрослый сильный парень, брёл до него одиннадцать суток. Одиннадцать дней ада. — Она сделала тяжёлую, многозначительную паузу, давая мне осознать срок. — И дотянули тогда до света далеко не все из их партии. Намотай себе на ус, Марк: главное там — вода. Обычная питьевая вода в Песках дороже любого золота, дороже крови и дружбы. Запомнил? Вода во фляге, надёжное укрытие в тени днём и далёкий столб света. Больше там ничего не имеет значения.

— А дольше одиннадцати дней бывает? Кто-нибудь вообще шёл месяц и выжил?

— Это уже из разряда страшных баек, которые травят у костров захмелевшие сновидцы. — Уголки её губ едва заметно дрогнули в горьком подобии улыбки. — Михель краем уха слыхал, что порой неудачливую партию затягивает глубже обычного. На самое дно глубокого сновидения. Там время течёт совсем иначе, по своим извращённым законам: у нас в палате пройдёт одна короткая ночь, а там — долгие, мучительные месяцы выживания. Но, говорят, это всё пустые страшилки для запугивания малявок вроде нас. За последнюю сотню лет туда, на дно, никого не затягивало так глубоко.

— Затягивало куда именно?

— На глубину. В бездну. — Стук колёс отмерил очередной громкий такт, и она впервые за всё время сбилась со счёта, недовольно нахмурив тонкие брови. — Всё, хватит болтать. Язык отсохнет. Остальное узнаешь на месте сам, на своей собственной шкуре. Если, конечно, мы с тобой переживём первую же ночь в Песках.

— А как же ты? — ляпнул я быстрее, чем успел подумать, и тут же мысленно прикусил свой длинный язык: додумался, идиот, о чём спрашивать незрячую девочку. — Как ты этот чёртов столб света разглядишь в пустыне? Ощупью дойдёшь, по песочку?

— Михель долго объяснял мне, что сны не зависят от наших физических глаз, — ровно, совершенно без тени ожидаемой обиды ответила она. У неё явно была толстая кожа, закалённая ежедневными насмешками. — Там, во сне, я, может, впервые в своей жизни буду видеть всё так же ясно и чётко, как ты сейчас. Я только ради этого чуда туда и рвусь. Ради света, Марк. Усёк?

— Усёк, — медленно кивнул я, хотя в моей голове всё равно не укладывалось, как вообще это работает.

— И ещё одно, самое важное. Как приедем в Виндхольм и выгрузимся, можешь сразу, без извинений, от меня отсесть подальше. Я прекрасно, на своей шкуре знаю, как относятся к таким калекам, как я. Никто не хочет быть рядом со слабым звеном, которое утянет на дно. Я не в обиде, честно.

Я очень внимательно вгляделся в её бледное лицо. Она сидела с неестественно прямой спиной, выражение лица казалось совершенно спокойным, почти монашески отрешённым. Выдавал её животный страх только один большой палец, который нервно и без остановки остервенело тёр край