Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

теоретически допустит вероятность одного из этих сценариев, рискует обрушить на мусульман всей остальной страны ярость воинствующих индуистов, а сам Кашмир захлестнет небывалая волна кровопролития.

В том, что Кашмир присоединился не к Пакистану, а к Индии, большинство пакистанцев винит лично лорда Маунтбеттена. Это несправедливо и неверно. Как раз Маунтбеттен, вероятно, ближе, чем кто-либо, подошел к мирному решению проблемы. Он с немалыми трудностями добился от индийского политического руководства – Валлабхаи Пателя и Джавахарлала Неру – обещания поддержать решение кашмирского махараджи Хари Сингха (между прочим, индуиста) присоединиться к Пакистану (по договору о передаче власти правители индийских княжеств имели право выбора между Индией и Пакистаном с учетом мнения большинства своих подданных).

Добившись согласия, Маунтбеттен за несколько дней до 15 августа отправился в Шринагар, чтобы убедить теперь уже Сингха войти в состав Пакистана. Он изложил махарадже свои доводы, сидя в княжеском джипе по дороге к реке Трика, куда правитель Кашмира пригласил его на ловлю форели.

“Хари Сингх, выслушайте меня, – сказал британский посланник. – Правительство будущего Индийского союза уполномочило меня сообщить, что, если вы с большинством вашего мусульманского населения решите присоединиться к Пакистану, такое решение встретит понимание и поддержку”.

Сингх отказался. Он заявил Маунтбеттену, что желает стать главой независимого государства. “Идиот”, – подумал вице-король. Вслух он сказал: “Вы не сможете сохранить независимость. Вы окружены со всех сторон. У вас огромная территория и небольшое население. Ваша позиция неминуемо приведет к противостоянию между Индией и Пакистаном. Ваши ближайшие соседи немедленно начнут точить на вас ножи. В итоге княжество превратится в поле боя, вы потеряете и трон, и даже жизнь, если не прислушаетесь к голосу разума”.

Но Сингх продолжал стоять на своем. Он даже отказался дать Маунтбеттену официальную аудиенцию. Срок объявления независимости наступил и миновал, а Хари Сингх все колебался, и судьба Кашмира оставалась нерешенной. Когда осенью того года на столицу княжества, Шринагар, напали засланные и вооруженные пакистанцами воинственные племена, Сингх в панике послал за помощью в Нью-Дели. И вот тогда уже Маунтбеттен, занявший пост генерал-губернатора новообразованного Индийского союза, сообщил Неру, что он не имеет права отправлять индийские войска на защиту Кашмира, пока махараджа не согласится присоединиться к Индии. В Шринагар в срочном порядке был отправлен эмиссар с актом присоединения, Сингх спешно подписал его – и индийские войска по воздуху перебросили в Кашмир. Там они остаются до сих пор, и проблема, возникшая в тот осенний день, по-прежнему отравляет отношения между Индией и Пакистаном.

Многие читатели нашей книги отмечали, что мы обошли вниманием упорные слухи о романе леди Эдвины Маунтбеттен с Джавахарлалом Неру. Это было сознательное решение. Отношения между леди Маунтбеттен и Неру были действительно очень близкими, но никаких доказательств того, что их связь не была чисто платонической, не предъявлялось ни тогда, ни позднее. Родная сестра Неру, Виджая Лакшми Пандит, призналась нам в разговоре, не имевшем никакого отношения к предполагаемой связи с леди Эдвиной, что ее брат под конец своего брака страдал от импотенции. Это привело к разводу и мучило Неру до конца жизни. Учитывая важность мужской сексуальности в тогдашнем индийском обществе, вряд ли можно предположить, что родная сестра стала бы лгать о таких вещах, когда речь шла о ее любимом брате. Наконец, камердинер, прислуживавший Неру в его официальной резиденции, когда ее (дважды) навещала леди Маунтбеттен, не обнаружил никаких следов того, что хозяин и его гостья ночевали в одной спальне.

Лорд Маунтбеттен, в свою очередь, отмечал, что обсуждал с женой ход своих переговоров с индийским руководством и даже периодически обращался к ней, чтобы, минуя установленные каналы, передать Неру то, что не могло быть сообщено обычным путем.

С тех пор как “Свобода приходит в полночь” вышла из печати, нас не раз упрекали в пристрастном отношении к Маунтбеттену. Каемся, грешны. В адрес последнего вице-короля высказывалось две основных претензии: что в августе 1947 года он слишком поспешил передать все бразды правления Индии и Пакистану – и что он предпринял недостаточно усилий ради предотвращения чудовищной бойни, которая за этим последовала.

Никто, конечно, не узнает, сколько именно человек погибло в те страшные недели. Маунтбеттен считал, что их было 250 тысяч, но эта оценка, скорее всего, занижена. Большая часть историков сходится на цифре в полмиллиона, хотя некоторые считают, что вернее говорить о двух миллионах.

Но сколько бы жизней ни унесла эта страшная трагедия, никто – за единственным исключением – не мог предугадать ее масштаба. Во время работы над текстом мы изучили еженедельные отчеты, которые подавали вице-королю губернаторы индийских провинций. Это были люди калибра сэра Эвана Дженкинса в Панджабе и сэра Олафа Каро в Северо-Западной пограничной провинции – лучшие из лучших в британской колониальной администрации, ее элита. Их рекомендации были адресованы человеку, чей опыт управления Индией насчитывал месяцы, а не годы. Но ни в одном из этих рапортов не было ни намека на возможную вспышку кровопролития, хоть сколько-нибудь сопоставимую по масштабам с событиями, последовавшими за разделом страны.

Политическое руководство Индии и Пакистана – Неру, Патель, Джинна и Лиакат Али Хан – в один голос убеждало Маунтбеттена, что чем скорее он передаст бразды правления в их руки, тем лучше. Эти люди занимались агитацией годами и давно готовились прийти к власти; ничто не могло заставить их отложить вступление в эту власть. Что бы ни подсказывало им чутье, в тех разговорах с Маунтбеттеном, о которых сохранились свидетельства, они преуменьшали опасности грядущего раздела Индии и, наоборот, преувеличивали свою способность справиться с любыми осложнениями. Лишь один голос предвещал масштабы грядущей гибельной катастрофы. То был голос Ганди. Но к середине лета 1947 года к проповеди ненасилия никто уже не прислушивался.

“Случилось то, чего никто не мог предсказать: спонтанная, резкая реакция, – признавался нам Маунтбеттен. – Никто не предполагал, что миллионы людей снимутся с места и перейдут на другую сторону. Никто!”

Мы спросили, как бы он поступил, если бы кто-то из наделенных авторитетом современников выдвинул такой прогноз.

Он ответил: “Я поступил бы точно так же. У меня не было выбора. Но я собрал бы все руководство и сказал бы им: «Вот такая у нас проблема. Что будем делать?» Я мог бы заявить, что в таком случае передача власти отменяется, но они бы ни за что не согласились”.

Задним числом отдельные авторы утверждают, что Маунтбеттену и лидерам двух новых государств следовало подождать и не предавать огласке выводы комиссии сэра Сирила Рэдклиффа, которая должна была разграничить Индию и Пакистан.