Свобода приходит в полночь - Доминик Лапьер

Тогда миллионы людей – по крайней мере до поры до времени – остались бы на своих местах. Возможно. А может быть, неопределенность еще больше обострила бы и без того взрывоопасную ситуацию и пролилось бы еще больше крови.

Одной важнейшей вещи Маунтбеттен летом 1947 года не знал, а мы выяснили только в процессе работы: Джинна уже умирал от туберкулеза, и врачи, с которыми мы пообщались, давали ему не больше полугода. Вот если бы это стало известно заблаговременно, Маунтбеттен все-таки действовал бы иначе. Именно Джинна больше всего сопротивлялся его попыткам сохранить единство страны. Знай Маунтбеттен, что Джинна при смерти, он (по собственному признанию) попытался бы затянуть дело и дождаться кончины оппонента. Тогда, возможно, никакого независимого Пакистана бы так и не появилось.

Что касается обвинения в излишней торопливости, тут не следует забывать: именно такую задачу поставил перед ним Клемент Эттли, предлагая пост вице-короля в январе 1947 года. Они оба знали, что от британской власти в Индии осталась одна пустая оболочка. Индийская гражданская служба, некогда гордость империи, за время войны пришла в упадок, а индийские призывники в английской армии стремились умирать за сохранение британской власти ничуть не больше, чем русские призывники – за сохранение Чечни в составе Российской Федерации. Маунтбеттена преследовал кошмар Дня прямого действия, устроенного Мусульманской лигой в Калькутте, где за трое суток погибло 26 тысяч индуистов. Еще одной катастрофы подобных масштабов британская власть 1947 года могла и не выдержать. Так что главной заботой Маунтбеттена было как можно скорее передать управление и ответственность за охрану правопорядка в руки самих индийцев. Выбор был обусловлен абсолютно националистическим представлением о приоритетах, но ничего не попишешь: таково было желание людей, отправивших его в Индию.

Индийских читателей возмутила фраза из главы 13 (“Наши люди сошли с ума”). Вероятно, следует ее прокомментировать. Речь шла о том, как в самые страшные дни после раздела Индии, 6 сентября 1947 года, Маунтбеттен, вернувшись из Шимлы в сотрясаемую братоубийственной резней страну, пригласил на совещание Неру и Пателя. Оба политика, по его словам, выглядели “как пара наказанных школьников”.

Безусловно, эту фразу можно назвать неудачной и недостаточно уважительной. Однако именно так Маунтбеттен выразился под запись во время нашего интервью. Неделю спустя, продолжая разговор, он описывал ситуацию примерно в тех же выражениях: оба деятеля выглядели “как школьники, они были совершенно ошарашены, они толком даже не понимали, что произошло”.

Последний вице-король читал наш текст перед публикацией и никак не прокомментировал эту фразу, и даже после того, как на нее обрушился шквал критики со стороны индийских читателей, не попросил нас ее убрать. Следовало ли авторам вырезать его слова, сколь угодно необдуманные? Работая над первым изданием, мы решили, что так поступать не стоит, и до сих пор в этом уверены.

В годы, последовавшие за выходом первого издания, мы оба продолжали близко общаться с лордом Маунтбеттеном. Он радовался, что книгу хорошо приняли, подарил по экземпляру королеве, принцу Чарльзу, которого очень ценил, и премьер-министру Гарольду Уилсону, и каждому из получателей настоятельно рекомендовал на время отложить дела и ознакомиться с текстом.

В собственном архиве Маунтбеттена в его имении Броудлендс стояли аккуратные ряды несгораемых шкафов со всевозможными документами о его жизни – от приглашений на крестины до меню последнего официального ужина с его участием. Он намеревался отдать этот архив в полное распоряжение будущему автору, который захочет составить его биографию, при условии, что доходы от продаж будут поделены с его внуками. На протяжении нашей совместной работы он несколько раз скептически высказывался по поводу выбора биографа. Это все равно что самолично закопать себя в могилу, утверждал он. Вообразите наше изумление, когда где-то за год до смерти граф объявил в своей иронически-повелительной манере: “Я решил, что мою биографию будете писать вы!”

“Лорд Луис, – запротестовали мы, – вы один из самых славных деятелей Британии за последнее столетие. Если вы доверите свою биографию американцу и французу, в правящих кругах это будет расценено как государственная измена”.

Маунтбеттен фыркнул и сообщил, что наш ответ лишний раз доказывает, сколь мало мы понимаем британский истеблишмент – который сам он, надо признать, ни во что не ставил. Спустя несколько месяцев он вернулся к этому разговору. Его зять, лорд Джон Бреберн, хранитель архива, полностью поддерживал нашу позицию. Со вздохом облегчения мы предложили кандидатуру Хью Томаса, который в тот момент занимал королевскую кафедру истории в Оксфорде, однако сам герой явно склонялся к своему изначальному варианту. Он погиб прежде, чем вопрос был окончательно решен. Выбор официального биографа достался его зятю – и тот остановился на кандидатуре Филипа Зиглера, редактора нашей книги.

Мало кто знал, что под конец жизни у Маунтбеттена начались проблемы с сердцем. Дочери и лечащий врач уговаривали его разгрузить расписание и умерить рабочий пыл. Но редко когда благоразумные советы игнорировались с большим упорством.

Принимая нас у себя в лондонской квартире на Киннертон-стрит, он несколько раз заводил разговор о смерти. Его особенно занимала смерть Ганди, поскольку, по мнению нашего собеседника, после смерти Махатма добился того, чего не мог достичь при жизни, – разорвал порочный круг насилия в Индии. Его смерть получила значение и масштаб, какой мало кому даруется судьбой. Он не договаривал до конца, но было понятно, что и для себя он желает подобной кончины, надеясь придать смысл и достоинство последней главе своей жизни.

В августе 1978 года, как и каждое лето, он собирался провести отпуск с семьей в замке Классибон, в Ирландии. Перед отъездом он созванивался с одним из авторов этой книги. “Аккуратнее там, – предупредил автор своего героя. – Уж больно соблазнительной мишенью вы кажетесь для ИРА”.

“Дорогой Ларри, – ответил герой автору. – Сразу видно, что вы совсем не разбираетесь в проблеме. Ирландцы в курсе моей позиции по ирландскому вопросу. Мне ничего не грозит”.

Спустя несколько дней его катер, выходящий из гавани, взорвали террористы из ИРА. Вместе с ним погибли свекровь его дочери и мальчик[1].

Он не мог бы испытать ничего, кроме презрения, по отношению к людям, которые не гнушаются убийством пожилой женщины и ребенка. Что до него самого, то он почти сразу погиб в волнах безбрежного моря, которое столь много значило в его судьбе, а прежде – в судьбе его отца. Если бы его кончина внушила хоть каплю мудрости республиканцам и лоялистам, истреблявшим друг друга в Северной Ирландии, он наверняка счел бы ее достойным финалом, возможно, даже сопоставимым со смертью Махатмы Ганди, которым он так