Наследник дона мафии - Тала Тоцка

— Что ж ты хочешь, — поддерживаю ее, — он такой вкусный получился! Мы с тобой тоже по тарелке стрескали!

Ева сварила бульон по моему рецепту, набросала пахучих корешков, перца, пряностей.

— Надо было тебя не слушать и больше воды подлить, — продолжает она бубнить, — им с бодуна все пищей богов показалось бы.

Наконец за нами приходят охранники, зовут на берег.

— Здесь у них берег как ночной клуб, — говорю Еве, — или дворец спорта.

— Ты хоть цветок какой в голову воткни, — суетится она, — а то и на невесту не похожа.

— Да где его тут взять, этот цветок, — машу рукой, — ладно расслабься…

Мы хором заканчиваем:

— Это не твоя война.

И смеемся.

— Ты прикольная, — говорит она, когда мы выходим из пристройки. Наклоняется, как будто поправляет пряжку на босоножке и шепчет. — Будь осторожна. Аян против тебя что-то замышляет.

То, что Ева говорит мне это на улице, только добавляет нервозности. Вряд ли наша пристройка натыкана жучками. Скорее, благодаря щелям в стенах, нас проще так подслушать. Натуральным образом.

А разве для меня новость продажность и жадность пиратов? Вообще не новость.

Раздумываю, как лучше рассказать о предупреждении Евы. И главное, кому?

Феликсу? Он знает, что я ревную его к Аян, вдруг спишет все на обычную ревность и предвзятость? Да Аян чуть не прирезала меня на его глазах, и что он сделал?

Ничего. Пальцем погрозил. Конечно, он же с ней спал. Наверное, сложно после этого применять какие-то силовые методы к женщине?

Не знаю, я не мужчина.

Если рассказать Аверину, Костя прикажет притащить на допрос Еву. И кем я тогда буду?

Евка мне доверилась, рискнула подставить Аян. А я теперь вот так просто возьму и ее подставлю в благодарность?

У меня уже голова пухнет от раздумий, и я не замечаю, что мы оказываемся на месте.

* * *

Вы когда-нибудь видели африканские закаты?

Тот, кто видел их хотя бы один раз, больше никогда не забудет.

Они бывают огненные и яркие, когда небо вспыхивает алым, кроваво-красным, золотым и оранжевым. Когда солнце опускается в океан, превращая воду в багряное зеркало.

Они бывают похожи на фантастические пейзажи, когда после яркого солнца остаются длинные полосы золотого и фиолетового цвета. Когда облака окрашиваются в персиковый, розовый и сиреневый оттенки, а океан становится похожим на расплавленный металл.

Они бывают как пастельные мазки, когда теплый медовый свет плавно сливается с небом. Песок и океан становятся золотыми, словно покрыты пыльцой. А воздух наполнен легким соленым бризом, который делает вечер не таким удушающим.

Сегодняшний закат особенно прекрасен.

Солнце медленно опускается за горизонт, растекаясь по небу густыми мазками алого и оранжевого. Будто кто-то опрокинул чашу с расплавленным золотом прямо в океан, и теперь вода переливается красно-бордовыми тонами.

Мы приходим на то же самое место, где праздновали день рождения Феликса.

Кажется, я была права. Здесь у них и правда что-то типа местного клуба.

Стол и диван все так же стоит по центру лицом к океану. Вокруг уже собралась толпа, самого Феликса не видно.

Мне вежливо указывают на диван. Послушно сажусь, украдкой разглядываю собравшихся.

Старейшины все в сборе. Аян не видно, но я уверена, что она тоже где-то здесь. И если на дне рождения Феликса гуляли лагерем, то сейчас собрался без малого почти весь поселок.

— Привет, — рядом падает Аверин. Его движения слегка заторможенные. Зато он аккуратно причесанный и пахнущий.

Мне вдруг становится немного страшно.

— Сиди спокойно, не кипишуй, — говорит Аверин, сползая по спинке вниз и переплетая руки на груди. — Пусть, кто все организовал, тот и парится.

Не успеваю ответить, потому что по берегу идет Феликс. В руках он несет виолончель, переброшенную через плечо. За ним идет пират и несет стул.

— Это что, я должна буду снова играть? — бубню недовольно, выпрямляя спину. Костя тоже садится ровно.

— Говорил тебе, сиди в каюте и не высовывайся, — заводит старую пластинку, но замолкает, когда Феликс сам садится на заботливо подставленный и подвинутый стул.

— Песня! — объявляет он и стучит смычком по струнам. — Йо-хо-хо и бутылка рома.

— Артист, — хмыкает Костя, качая головой и сползая обратно.

Феликс подмигивает мне, взмахивает смычком, и вдоль берега в одночасье вспыхивают факелы. Над побережьем плывут нежные и в то же время страстные звуки виолончели.

Я закрываю глаза и вцепляюсь пальцами в столешницу.

Я сразу ее узнала, с первых нот. Мощная, и в то же время очень нежная и романтичная.

— Нихуя себе сын горничной, — слышу слева ворчливое.

Приоткрываю глаза. Он снова сидит ровно.

— Костя, ты узнал? — шепчу еле слышно, чтобы не перебить мелодию.

— Конечно узнал. Фрэнк Бридж. Соната, — он тоже говорит тихо.

Да, эта соната написана для двух инструментов, для виолончели и фортепиано. Но Феликс играет так, словно заменяет собой целый оркестр.

Невозможно поверить, что играет только один человек. Музыка заполняет пространство, виолончель звучит полно и самодостаточно.

Я боюсь пошевелиться, тону во взгляде серых глаз, которые смотрят на меня именно так, как я хотела. Мечтательно. Немного с грустью. И с нежностью.

Я тоже смотрю на него, не отрываясь.

Он так не вяжется с этим инструментом. Признаюсь, мачете в его руке смотрится лучше, и управляется он им мастерски.

Но в том, как высокий мускулистый мужчина играет на виолончели, есть что-то завораживающее.

Завершающий аккорд, я не успеваю открыть рот, как Феликс заговаривает сам. Говорит на сомалийском, значит, не только для меня:

— На том континенте, откуда мы с Ланой родом, мужчины поют песни для любимых девушек. Эти песни называются серенадами. Я хочу спеть серенаду для самой прекрасной девушки на свете.

Он проводит смычком по струнам и начинает петь.

От первой же ноты горло перекрывает тугой неповоротливый ком. Обхватываю шею ладонями и продолжаю погружаться в глаза Феликса, которые от бликов факелов сверкают как настоящие звезды.

— Ну блядь начинается… — бубнит сбоку Аверин, а у меня перед глазами внезапно все становится расплывчатым.

Луч солнца золотого

Тьмы скрыла пелена.

И между нами снова

Вдруг выросла стена.

Его голос неожиданно сильный, низкий, глубокий. Он не смотрит ни на кого, кроме меня. Его взгляд цепляет, сковывает, а мне и сопротивляться не хочется.

До меня доносится тяжелый вздох. Поворачиваю голову — Абди. Стоит, подбоченившись, хмурится. В руке вертит губную гармошку. Оборачивается, кидает взгляд на Джуму.

Джума наклоняет голову, встряхивает Шак-Шаком, словно прицениваясь.

Гуур сжимает в руках Гарбасаар, переглядывается с Джумой и Абди.

Абди решительно выдыхает, как будто внутри него шла