Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Шкурный мужицкий интерес

Алексей Колобродов: «Здравые смыслы»[26]

Назвать Алексея Колобродова «литературным критиком» язык не поворачивается. Он – про что-то другое.

Хотя внешне – именно про это: точные и точечные высказывания, чаще всего – о книгах, реже – о фильмах и музыке, но даже если про эти, соседствующие сферы искусства, – всё равно с литературной точки зрения.

«Я – по самоощущению – в литературе дилетант», – признаётся Колобродов, и он не лукавит.

Такое самоощущение дорогого стоит: оно позволяет каждую книжку читать с искренним, почти детским чувством первооткрывателя: а вдруг будет чудо? – а не с тем вот тошнотворным скепсисом, характерным для ряда «профессиональных критиков»: «…ну, чего тут ещё? Опять понаписали какую-нибудь галиматью? Никакого покоя от вас нет, писаки!».

При своей, скажем так, строгой, не слишком падкой на развёрнутые комплименты интонации, Колобродов доброжелателен какой-то внутренней, физически ему присущей доброжелательностью. Он доброжелателен не к определённым авторам, а в целом к литературе, просто потому что чтение для него – форма осмысления мира и радость. На кого ж тут злиться?

С подобным подходом и не самая удачная книжка – не станет помехой или раздражителем.

В другом месте Колобродов употребляет по поводу своей читательской заинтересованности забавное определение: «шкурный интерес». Ну да, именно.

Дабы хоть как-то отблагодарить мир за свой реализованный «шкурный интерес», Колобродов пишет литературно-философские очерки, периодически перетекающие в социальную диагностику.

По сути, Колобродов – историк, а не критик.

Следить за течением его мысли – дело увлекательное само по себе; это как следить за движением шахмат: ход пешкой, ход пешкой, а потом вдруг стремительный перелёт через всё поле офицера, неожиданный рывок конём, и – картина схватки уже иная.

Особый эффект при чтении этой книжки создаётся ещё вот почему. Колобродов при всём своём «дилетантстве» отлично владеет всем профессиональным филологическим инструментарием – однако использовать его не слишком торопится.

Литература здесь в кои-то веки рассматривается не с точки зрения прекрасной филологической дамы, не с точки зрения старого филологического брюзги, или пусть даже и не брюзги, а умудрённого филолога, – но с точки зрения пожившего мужика, к тому ж из провинции, который вообще другими вещами занимается, но обладает, как часто водится у русских людей, какими-то совсем неожиданными талантами.

Этот вот, сменивший сорок работ трудяга, выросший на заводских окраинах, не понаслышке знакомый с криминальной средой, и т. д., и т. п. – всю жизнь много читал.

Я – о Колобродове. О конкретном человеке Колобродове.

Такие мужики как тип – есть и сегодня, а в Советском Союзе их были сотни тысяч. У Колобродова от них маленькое, но весомое отличие – он может отлично порассуждать на тему прочитанного. Не просто порассуждать, а ещё и записать свои рассуждения. «Вывести мораль». Причём зачастую вывести эту мораль туда, куда рассматриваемый Колобродовым автор даже не предполагал её выводить.

Но выводит её Колобродов, руководствуясь исключительно здравым смыслом. Понятиями нормы! В наши смутные дни, когда за каждым вторым пишущим подозреваешь явные признаки психической деформации – которая к тому же используется как навязчивый приём, – здравый смысл стал товаром дорогим и долгожданным.

Отдельное наше честное совпадение с Колобродовым: интерес к одним и тем же фигурам. На меня, как и на него, весьма серьёзное – даже не литературное, а человеческое, – влияние оказали как минимум два наших современника: Эдуард Лимонов и Леонид Юзефович. Причём с годами опыт второго становится для меня неожиданно важнее опыта первого.

Или, опять же, мы оба, я и Алексей, с удивлением и смешанным чувством долгое время смотрели за разнообразными движениями Дмитрия Быкова[27]. Я вот уже насмотрелся, а Колобродов – ещё нет.

Лёха – он добрый. Как всякий сильный русский мужик.

По крайней мере, до какого-то последнего непростительного момента.

Который, впрочем, для многих персонажей его штудий уже наступил.

Прошлое здесь

Илья Рыльщиков: «СВО XVII века. Предки Захара»[28]

Понятно, что моя родословная – интерес сугубо личный.

Были люди, жили люди – от них однажды родился я; обычные дела.

Но речь тут, в сущности, и не обо мне даже.

А о ком тогда?.. О чём? Попробую объяснить.

Отец мой родился в селе Каликино – Добровский район, Липецкая область. Ранее, до создания Липецкой области, село было частью Тамбовской губернии.

Село стоит на притоке Дона – реке Воронеж. В той реке я научился плавать. Та река помнит меня ребёнком.

Возле нашего каменного, из красного кирпича, каликинского, построенного моим зажиточным прадедом в 1914 году дома стояли почтовые ящики: штук 12, железные, крашенные в синюю краску. На каждом – фамилия. Причём фамилий 8 было одинаковых – Прилепины. То были наши соседи.

Другая же частая фамилия у нас в Каликино была Востриковы. Бабушка моя по отцу в девичестве носила эту фамилию.

С детства я знал, что почти вся каликинская округа – моя разнообразная родня: всякие, деда и бабушки, родные, двоюродные, троюродные братья, дядья, сёстры.

То было несколько странным ощущением, совсем не городским: если в городе – все посторонние, то здесь – через одного свои.

Ещё была в селе нашем забавная фамилия Черномордов, и была фамилия Кирин. Эти фамилии носили самые главные товарищи (и одноклассники) отца. Они как подружились в послевоенной школе, так и оставались всю жизнь неразлучны: Прилепин, Черномордов, Кирин. Звучит, как строчка из стихотворения.

Сколько я себя помню – в любое время дня и ночи заваливаются к отцу друг его Черномордов, и друг его Кирин, и начинается их гульба.

…И тут я читаю книгу Ильи Рыльщикова «СВО XVII века» – и узнаю, что и Прилепины, и Востриковы, и Черномордовы, и Кирины живут в Каликино свыше 350 лет.

Более того, когда была в XVII веке большая война за Малороссию – Прилепины, Кирины и Черномордовы служили в одном полку. Есть такие документы! Он их нашёл! Там это прописано чёрным по белому: как они воевали за украинские земли против ляхов. И Востриковы с Каликино (прописанные как Остриковы) – тоже там были, на той же войне.

Мне сложно объяснить, до какой степени открытие это – головокружительно для меня.

Ничего вроде бы особенного.

Но, если вдуматься, я вдруг осознаю, что история – неизменна. Да, она течёт – но течёт по прежнему руслу. И люди, ничем не отличимые от нас, шли ранее нас теми же дорогами, которыми ходим и мы.

И когда началась специальная военная операция, я без труда нашёл в списках военнослужащих как