Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Главная подмена заключается в том, что и Блок, и Маяковский, и Есенин, и многие иные были радикальными противниками западнического проекта.

Даже Маяковский, когда писал о том, что невзлюбил «старинное», «славянское» и «церковное», – размышлял футуристически: о необходимости выхода за пределы сложившихся не только в России, но и на Западе установок. Маяковский не «европейских ценностей» искал, а способов разрушения их.

Так куда ж вы его тянете к себе?

Он весь ваш либерально-буржуазный порядок презирал всей силою дара.

Ни одной минуты Владимир Владимирович не был похож на человека, который читает стихи на гей-парадах и прибивает мошонку к брусчатке. У него слишком хороший вкус был для этого.

Маяковский был поэт в первую очередь государственный. В этом смысле его патриотический «угар» времён Первой мировой, и последующий коммунистический «угар» времён Гражданской, – вещи одного порядка, проистекающие друг из друга, а не противоречащие друг другу.

Маяковскому во все времена мечталось, что государство прикажет ему «вести массы». И в 1929 году ему хотелось этого, и в 1914 году.

Куда? На Берлин, на Вашингтон – по сути, не важно.

Однако, что значила Америка (и как страна, и как символ) для Маяковского – можно отлично понять по его «западному циклу».

Что значила Америка для Блока, следует навсегда уяснить по его дневникам и «Скифам».

Что значила Америка для Есенина, очевидно по «Железному Миргороду» и «Стране негодяев».

Поэт Николай Клюев ещё в 1914 году писал Есенину: «О, как я люблю свою родину и как ненавижу америку, в чём бы она ни проявлялась».

Много чему Клюев научил Есенина, и вот этому – тоже.

Более того, если что-то перенял Есенин у Блока, так это не только кабацкую цыганщину, а ещё и неистовую, ревностную влюблённость в Отечество.

Принятие революции Октября 1917 года строилось и у Блока, и у Есенина, и у Клюева, и даже у Белого с Брюсовым не столько на ненависти к монархии и к «церковному», сколько на тотальном неприятии либерального, западнического проекта в России. На неприятии «америки».

Пока мы это не проговорим и не признаем – мы ничего в русской классике не поймём.

Но оцените ещё более отвратительный финт, что демонстрирует нам в биографии Булата Окуджавы сочинитель Дмитрий Быков[29]. Он ухитряется впарить читателю подлую чушь о том, что духовный переворот, случившийся с Окуджавой в 1991 году (воинствующий антисоветизм, нескрываемая радость в момент расстрела Дома Советов, последующая поддержка «чеченского сопротивления») – ровно то же самое, что случилось с Блоком, разорвавшим свои отношения с прежним кругом осенью 1917-го.

Но боже мой! Блок выступил против либерального большинства, а Окуджава – в числе либерального большинства!

Блок выступил – как «скиф», а Окуджава – как оголтелый «западник»!

Окуджава радовался возврату в Россию того, что более всего ненавидел Блок.

И этих людей, находящихся на противоположных полюсах, – взяли и уравняли одним взмахом пера!

Я уж не говорю о самой элементарной несоизмеримости величин: где гениальный Блок, и где – лукавый Окуджава!

Который год наше литературоведение паясничает и лжёт, лжёт и паясничает.

Импотенты имитируют Маяковского. Блока переписывают своими словами. Окуджаву доливают в русский квас. Серебряные ложечки куда-то пропали.

Мы имеем дело – с шулерами.

Алёша карамазов из группы «пусси райот»

Вообще говоря, современной русской литературы в качестве наследницы русской классической традиции в Европе и за океаном как бы и нет.

Накануне СВО немецкий еженедельник «Die Zeit» опубликовал любопытный список: тексты семи послевоенных десятилетий, которые в совокупности составляют «европейский литературный канон».

В «канон» кто только не вошёл, но Россия была представлена всего двумя текстами: «ГУЛАГом» Солженицына и «Доктором Живаго» Пастернака – мягко говоря, вещами не новыми и вовсе не определяющими для русской литературы.

Современные русские писатели, как выяснилось, находятся на периферии читательского интереса зарубежного читателя. Собственно, и сама Россия воспринимается как скучная периферия, только очень большая. На данной территории когда-то размещался ужасный Советский Союз. Потом пришёл хороший Горбачёв, следом ещё более хороший, хоть и пьяный Ельцин. А теперь там тиран Путин.

Интерес к русской культуре в Европе после распада СССР упал до уровня африканской страны третьего ряда.

Характерным в данном смысле стал феномен появления на Западе писателя Николая Лилина, который написал несколько восхитительных по количеству благоглупостей и откровенной лжи сочинений. Например, о войне в Чечне, не имеющей, в случае лилинской прозы, ни малейшего отношения к реальным событиям, и ещё – о своём детстве среди, не смейтесь, сибирских каторжан. Тем не менее, книги эти были восприняты на Западе с восторгом и стали бестселлерами.

Никогда не бывавший ни в Чечне, ни в Сибири, ни в тюрьме проходимец, подобно барону Мюнхгаузену, выдал несусветные небылицы – и все, или почти все, ему поверили.

Голливуд права выкупил на его залепухи!

На обложках сочинений Лилина западные издатели пишут, что он – наследник Достоевского, что он такой же честный, как томящиеся в путинских тюрьмах российские либеральные диссиденты, что в книгах его действуют братья Карамазовы новых времён.

Из России на историю восхождения Николая Лилина смотрели с некоторым даже восхищением.

Это ж всё вполне в русских литературных традициях. У нас тут были и Хлестаков, и Чичиков, и Остап Бендер, водившие за нос дураков. Теперь в роли простофиль выступили доверчивые западные читатели и голливудские режиссёры.

Может, Россия и диковатая страна, – но, право слово, невозможно представить ситуацию, когда б у нас появился роман современного немецкого писателя о том, как в лесах под Берлином прячется отряд бывших эсэсовцев, которые, вместе с детьми и внуками, под музыку Вагнера, зачитывая вслух Юнгера и стуча в жестяной барабан, грабят мимопроходящие поезда. И русские читатели поверили б, что описываемое – правда, а издатели написали б на обложке: «Это дети „Степного волка“, это посильнее „Фауста“ Гёте».

Или представим, что в Россию приехал некий литератор из Франции, который, будучи лет 22-х от роду, стал бы рассказывать, что служил снайпером в Алжире, после чего подрывником в Ираке, где лично взял одного из сыновей Хусейна в плен, – и представил бы об этом свою книгу, где доблестные французские коммандос, поедая лягушек, берут в плен батальоны русских спецназовцев. И у нас бы всё это издали с анонсом: «Это автор, благословлённый Дюма и Экзюпери».

Ну, невозможно у нас такое никогда. Все сразу поймут, что нам впаривают туфту.

А вот в Европе подобное – отлично заходит.

Зато теперь мы знаем, как