Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

кто пускал паровозы под откос и угрожал учителям – всех этих злодеев, прятавшихся в грязных, противных, сырых, холодных, партизанских лесах, с повёрнутыми не в ту сторону мозгами, – их надо презирать. И в следующий раз подобных партизан – не слушать. Идти спокойно на свою фабрику – и выпускать положенную продукцию. Идти в университет – и учиться, чему учат. Идти в местное самоуправление – снять там портрет тирана, повесить на освободившееся место красивый портрет европейского лидера, рядом флаг со свастикой, и спокойно работать. Пока свои не подойдут. Если подойдут. А то вдруг не подойдут. Лучше б не подходили, конечно. А то опять будут виселица и каторга – и никаких европейских ценностей, а также фильмов, где целуются ртом и учат «внешним признакам ухаживания».

Разве я преувеличиваю? Переставляю акценты?

Я просто цитирую общеизвестную книгу. Только до третьей страницы дошёл.

Искренне ратую за то, чтоб у нас запустили по всем центральным радиостанциям чтение Солженицына. Желательно – не называя имя автора. Уверяю вас, у миллионов радиослушателей будет шок. Они подумают, что радиостанцию кто-то захватил.

А никто не захватил. Это наш классик из школьной программы.

Перечитываем далее. Итак, школьный учитель выходит на работу в зоне, оккупированный нацистами. Как это описывает Солженицын:

«Конечно, за это придётся заплатить. Из школы придётся вынести портреты с усами и, может быть, внести портреты с усиками. Ёлка придётся уже не на Новый год, а на Рождество, и директору придётся на ней (и ещё в какую-нибудь имперскую годовщину вместо октябрьской) произнести речь во славу новой замечательной жизни, – а она на самом деле дурна. Но ведь и раньше говорились речи во славу замечательной жизни, а она была тоже дурна.

То есть, прежде-то кривить душой и врать детям приходилось гораздо больше…»

Вы слышите, что он пишет?

При нацистах врать пришлось бы меньше учителю! Даже не столько же, как прежде, пришлось бы, а меньше, вашу мать!

Но так как партизаны не могли позволить детям узнать правду, то учителям они преподавать не велели.

«И потому, – цитирую Солженицына, – глас отечества и карандаш подпольного райкома запрещали родной язык, географию, арифметику и естествознание».

Суки, да? Краснопузая сволочь лишила детей знаний.

На следующей странице Александр Исаевич вдруг впадает в противоречие.

«Одиннадцать веков стоит Русь, много знала врагов и много вела войн. А – предателей много было на Руси? Толпы предателей вышли из неё? Как будто нет. Как будто и враги не обвиняли русский характер в предательстве, в перемётничестве, в неверности. И всё это было при строе, как говорится, враждебном трудовому народу.

Но вот наступила самая справедливая война при самом справедливом строе – и вдруг обнажил наш народ десятки и сотни тысяч предателей.

Откуда они? Почему?

Эти же десятки и сотни тысяч – полицаи и каратели, старосты и переводчики – все вышли из граждан советских. И молодых было средь них немало, тоже возросших после Октября.

Что же их заставило?.. Кто это такие?»

Понятно, к чему он клонит: власть была такая проклятущая, что нельзя было её не предать, не пойти в полицаи.

Но он же сам только что нам рассказывал, как в Дании, Норвегии, а также, продолжим мы, во Франции и в Чехии – работали школы, поезда, самоуправление. Там-то не было советской власти – а они сразу, ну или почти сразу: хоп, и лапки вверх? Не бросились защищать своё капиталистическое отечество. Развесили портреты с усиками – и нормально? Чего бы про них Александру Исаевичу не порассуждать, чего б ему на их примере не поязвить?

Не-е-е-ет, ему надо про своих, про ненавистных ему.

И вот он как жук-древоточец – грызёт, грызёт: бесстыжую и подлую эту власть обязательно стоило бы предать, за все её зверства отмстить ей.

…впрочем, про одиннадцать, упомянутых Солженицыным, веков всё-таки напомню другое.

Предатели – и в немалом, увы, количестве – водились всегда.

В Древней Руси князья с дружиной передоговаривались с половцами, с печенегами, с Ордой, – и жгли, губили своих же. Олег Рязанский против Дмитрия Донского шёл на поле Куликовом заодно с Мамаем. В смуту XVII века донские и запорожские казаки ходили вместе с поляками, cжигали родные города, пощады не ведая к русским людям, и вся знать наша липовым государям и полякам присягала не раз и не два: предательство творилось такое, какого свет не видывал. Мазепа со своими казаками – сокол Петра Великого – к шведам перешёл: чем он отличается от лесных братьев на западной Украине? Да ничем.

И такого добра в русской истории – предостаточно. А уж как и кому время от времени служили, предавая русского царя, народы нашей империи на Кавказе и в Закавказье, в Азии, в Сибири – тут и пересчёт начинать не станем.

Что, Солженицын не слышал ничего об этом, не читал? Может, и слышал, да в припадке вдохновения – забыл.

Его одна мысль свербила, мучила, надо было её доказать любыми способами: Советская Рассея – зло, во имя уничтожения которой можно даже портрет с усиками повесить; ничего-ничего, стерпится-слюбится.

И вот Александр Исаевич продолжает свой монолог – какая непримиримость в том монологе слышна, какая убеждённость!

«Пока была наша сила – мы всех этих несчастных душили, травили, не принимали на работу, гнали с квартир, заставляли подыхать. Когда проявилась наша слабость – мы тотчас же потребовали от них забыть всё причинённое им зло, забыть допросы и пытки НКВД, забыть голодные лагеря – и тотчас же идти в партизаны, в подполье и защищать Родину, не щадя живота.

Может быть, справедливо допустить, наконец, что если нам с вами больно, когда топчут нас и то, что мы любим, – так больно и тем, кого топчем мы? Может быть, справедливо наконец допустить, что те, кого мы уничтожаем, имеют право нас ненавидеть? Или – нет, не имеют права? Они должны умирать с благодарностью?

Мы приписываем этим полицаям и бургомистрам какую-то исконную, чуть ли не врождённую злобу, – а злобу-то посеяли мы в них сами…

А ещё не забудем, что среди тех наших соотечественников, кто шёл на нас с мечом и держал против нас речи, были и совершенно бескорыстные и лично не задетые, у которых имущества никакого не отнимали (у них не было ничего), и которые сами в лагерях не сидели, и даже из семьи никто, но которые давно задыхались от всей нашей системы, от презрения к отдельной судьбе; от преследования убеждений; от песенки этой глумливой: „где так вольно дышит