Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Прозвенели юные, ещё неизвестные стране имена Анны Долгаревой и Анны Ревякиной.

Однако только собрав всё лучшее из написанного о весне крымской и войне донбасской под одной обложкой, я сам, признаюсь, был поражён, как мощно и уже неотменяемо это звучит.

Насколько органично и веско случившаяся с нами беда, посредством русского слова, влилась в мировой контекст – поэтический, религиозный, мифологический, песенный.

Тихая и горькая, почти не повышающая голоса – и от того ещё пронзительней действующая – лирика Владимира Яковлева, не дожившего до дня выхода этой книги.

Изумляющая в формулировках и безупречная в исполнении поэзия Андрея Дмитриева – человека, чьи стихи, написанные задолго до начала войны, оказались до какой-то мучительной уже степени пророческими.

Нарочито легкомысленная, в чём-то наследующая обэриутам, игровая манера Игоря Караулова – говорящего при этом о самом серьёзном, что всякий раз создаёт удивительный и правильный диссонанс.

Преодолённый верлибр Анны Долгаревой – так просто и болезненно сломившей эту новейшую, ложно многозначительную снобистскую традицию цедить слова, ни за что не отвечая. И вдруг выяснилось, что женщина, девушка, девочка тащит на себе всё то, что иные давно бросили, как ненужный скарб: Родину, войну, долг.

Восхитительные причты и колыбельные зазвучали в цикле «Шахтёрская дочь» Анны Ревякиной, разом взявшей огромную поэтическую высоту.

Русская и украинская народная песня нерасторжимо переплелась у Олеси Николаевой.

Петербургская мелодия Алексея Пурина заставила сжаться сердце.

Традиция советской поэзии периода Великой Отечественной войны слышалась в стихах ополченца Игоря Грача.

А в стихах военкора Семёна Пегова – традиции поэзии времён Гражданской, – тихоновская, багрицкая, – наложившаяся на голос Дениса Новикова.

Свою поэтическую манеру явил Герман Титов – почему-то порождавшую ассоциации с человеком, потерявшим всё, идущим по пустому, убитому городу и произносящим вроде бы случайные, но на самом деле точные слова.

Почти невозможное мастерство характеризовало Ирину Евсу, в чьих стихах южная литературная школа встретилась с европейской традицией, и шумные дворы Харькова легко и просто (на самом деле и не просто, и не легко) вписались в мировые культурные ландшафты.

Поразила горечь и дерзость, безупречная дворянская выправка стихов Станислава Минакова.

Отозвалось самое разнообразное эхо в самих модуляциях голоса Юрия Кублановского: от Вяземского и Волошина – до Бродского.

«Поднимайте знамёна против стен Вавилона», – написала Светлана Кекова, давая событиям дней наступивших – звучание библейское…

Поочерёдно являлись все эти стихи – и вставали, как написано у той же Светланы Кековой, подобно солдатам в общем строю.

Перечитывая написанное о весне крымской и войне донбасской в первый же год противостояния, стало ясно: мы не оставлены.

Раз мы подобрали такие точные слова для своей боли – есть надежда.

Долг и вера

Анна Долгарева: «Уезжают навсегда»[33]

На фоне тоскливых верлибристов и дамских штучек – вдруг явилось настоящее, мучительное, тревожащее. Бесстыдное, в каком-то смысле. Но это не бесстыдство нарцисса – такого добра нынче навалом, – а бесстыдство горя.

То самое чувство, с котором взывают: «Или, Или! Лама савахфани!».

Кто-то посетовал: ах, отчего вы обращаете на подобную поэзию внимание – это безыскусно, это просто тема такая! Из-за темы её стихи так действуют!

(Тема – простая: женщина любила человека, человек поехал воевать за свободный Донбасс, его там убили. Она отправилась туда за ним. И – осталась там: доделать то, что он не успел.)

Что ж, я отвечу: с точки зрения поэзии как таковой – у Долгаревой всё в порядке; она знает, что такое ритм и рифма, умеет этим пользоваться, и её заговаривающаяся речь – вовсе не признак дилетантства, но, напротив, признак отличного поэтического слуха.

В числе предшественников Анны Долгаревой стоит назвать не только Ахматову и Цветаеву, но ещё и Ольгу Берггольц. С её умением простить то, что простить нельзя, с её таким слабым – и таким сильным голосом, с её порой нарочито неправильными рифмами, с её, наконец, спокойным, почти не декларируемым, но совершенно очевидным гражданским чувством, которого чураются и бегут нынешние сочинители и сочинительницы.

А то, что за этими стихами – ещё и жизнь стоит, жизнь и судьба, и настоящий (а не расчёсанный самолично) кошмар, – ну извините. В русской поэзии это никогда не возбранялось. Напротив, чаще всего так и бывало.

Это у вас всё – ненастоящее, всё – с подмигиванием, всё – игра.

А тут люди – живут и умирают. И ведут русскую речь.

Анна Долгарева: «Красная ягода. Чёрная земля»[34]

Что в Долгаревой удивительно – она пишет стихи как бы прозой.

Вот, смотрите, я в строчку перепишу.

«У нас было мало лет, мозгов ещё меньше. Мы ели каштаны на площади и Рождество встречали. Мы были влюблённые дети, а не мужчина и женщина, мы уже предвкушали, но ещё не знали печали. Позже, когда в этот город ворвутся танки, они намотают на гусеницы наши тени, до сих пор бродящие по этому городу, так и не узнавшие потерь и сомнений».

Поэзия ведь как сочиняется? Чтоб было «поэтично» и, главное, – «непонятно».

Одни это действительно умеют (собирать из тумана и бликов – невозможную красоту), но они в ужасающем меньшинстве. Другие – их сотни и тысячи – имитируют музыку. Делают вид, что за их «непонятным» – скрыта тайна. А там нет тайны. Там ничего нет – пустота, и звякает что-то.

Поэты, которые умеют думать и проговаривать важное так, чтоб мысль была ясна и прозрачна, – редчайшие существа.

Долгарева, когда пишет, – хочет не столько спеть, сколько: сказать.

У неё есть не только ощущения, но и – осознание.

Однако прозаичность её – и это главный парадокс в случае Долгаревой – мнимая.

Потому что вся она – невзирая на возможность в самом прямом смысле пересказать многие её стихи «своими словами», и несмотря на лежащий на поверхности, прямо проговариваемый смысл этих стихов, – вся, говорю, она: чувствование, шаткость, нежность, трепет.

Поэты сплошь и рядом – врут.

В Долгаревой же так много подлинного, что начинаешь бояться: то за себя, то за неё.

Поэтам (настоящим) жить – сложно, им всё время надо умирать. В России так это вообще обязательство, иначе какой ты поэт. Ну, или хотя бы хоронить кого-то время от времени.

Но так как умирать, конечно же, не хочется и вообще боязно, а хоронить кого-то приходится, слава богу, крайне редко, то поэты на себя наговаривают. Разводят вкруг себя надуманную тоску – и макают в неё перья.

Читаешь – и думаешь: врёшь, сволочь, врёшь, не