Чёт-нечет. Раздел старинного имения, или Пособие по новейшей литературе - Захар Прилепин

Ну то есть: спишь с немецким офицером, который в рабочее время убивает твой народ, – это «свободное владение своим телом и личностью», – зачем вы сюда вообще полезли, сталинские палачи?

И дальше: «Да не вся ли мировая (досталинская) литература воспевала свободу любви от национальных разграничений? От воли генералов и дипломатов? А мы в этом приняли сталинскую мерку: без указа президиума верховного совета не сходись. Твоё тело есть прежде всего достояние Отечества».

Да нормален ли он был вообще, этот наш бородатый пророк?

В какой такой досталинской литературе описано, что девке надо отдаться печенегу, поляку, французу – пока её отец, сын, брат воюет? Что это за неслыханная «свобода любви от национальных ограничений»?

Где про это можно прочитать, например, у Гоголя? Вы не помните? Я помню, у Гоголя Андрий в полячку влюбился, а отец его за это угробил. Это вот – отлично помню.

Где подобное у Льва Толстого? Где – у Гончарова, у Аксакова, у Чехова?

Но Солженицын не останавливается, и продолжает свой удивительный полёт: «Прежде всего – кто они были по возрасту, когда сходились с противником не в бою, а в постелях? Уж наверное не старше тридцати лет, а то и двадцати пяти?».

А чего так? А в 40 уже не могли сойтись? Почему ж?

Да потому что у Солженицына созрела идейка!

Если женщине сорок – получается, что она при прежнем режиме родилась и взрослела. А ему надо, чтоб ей было 18. Чтоб она – уже при Сталине появилась на свет! Тогда у него всё сойдётся.

И вот – у него всё сходится: «Значит, от первых детских впечатлений они воспитаны после Октября, в советской школе и советской идеологии».

Тут Солженицыну не важно, что и на фронт шли миллионы родившихся в 1918-м, в 1919-м, в 1920-м, в 1921-м, в 1922-м, в 1923-м, в 1924-м, в 1925 годах – самое повыбитое поколение, и самое героическое, основную жуть войны вынесшее на своих юных, молодых, советских плечах, вышедшие из тех самых советских школ, из той самой советской идеологии – советские ученики.

Солженицын, торопясь, не замечает очевидного, и клонит к своей идее: сошедшихся с фашистами можно понять, ведь, цитирую, советским девушкам «…прискучила пуританская преснятина наших собраний, митингов, демонстраций, кинематографа без поцелуев, танцев без обнимки».

А ещё, цитирую, они «…были покорены любезностью, галантностью, теми мелочами внешнего вида мужчины и внешних признаков ухаживания, которым никто не обучил парней наших пятилеток и комсостав фрунзенской армии».

Нет, ну вы посмотрите, что за прелесть!

В советских фильмах якобы не целовались – а им хотелось целоваться.

На самом деле – целовались, конечно, и обнажённую натуру показывали, и в советской литературе двадцатых и тридцатых – никакого пуританства не наблюдалось; чтоб в этом убедиться, достаточно перечитать «Тихий Дон», получивший в 1941 году первую Сталинскую премию.

Но Солженицын будто и не знает ничего такого!

Да и разве это поцелуи – со всякими там красноармейцами, с мозолистыми стахановцами, и тем более с представителями комсостава «фрунзенской армии» (оцените, какое и здесь сквозит презрение!). Поцелуи – это, например, с эсэсовцем, которого обучили, как это Солженицын именует, «внешним признакам ухаживания».

Ну и мерзость.

Мы вообще кого хотим выучить на этих книгах, преподаваемых в наших школах и университетах?

Солженицын пишет: «Но чья ж тут вина? Чья? Этих женщин?[30] Или – нас, всех нас, соотечественники и современники? Каковы ж были мы, что от нас наши женщины потянулись к оккупантам?»

Знаете что?

У меня два деда воевали на той войне. Прилепин Семён Захарович, артиллерист. И Нисифоров Николай Егорович, пулемётчик.

И я ответственно заявляю: я никакой вины не испытываю за них, уж извините.

Думаю, они отлично умели целоваться. И даже если б не умели – не испытывал бы.

Но на женщинах Солженицын не останавливается.

«А школьные учителя? – вопрошает он. – Те учителя, которых наша армия в паническом откате бросила с их школами и с их учениками…»

«В паническом откате», оцените.

«Оттого, что глупы были интенданты, плохи генералы, – что делать теперь учителям? – учить своих детей или не учить?»

«Глупы были интенданты, плохи генералы», да, ребята.

Тот факт, что фашистская Германия – при всех наших плохих генералах, глупых интендантах и паническом откате, – потеряла в первые недели войны солдат и офицеров больше, чем при захвате всей – всей, чёрт возьми, Европы (где интенданты и генералы были, не в пример нам, «хороши»), – мы опустим; идём дальше.

«И что делать ребятишкам? Им – учиться, или баранами пожить года два-три в искупление ошибок верховного главнокомандующего?

Такой вопрос почему-то не возникал ни в Дании, ни в Норвегии, ни в Бельгии, ни во Франции. Там не считалось, что, легко отданный под немецкую власть своими неразумными правителями или силою подавляющих обстоятельств, народ должен теперь вообще перестать жить. Там работали и школы, и железные дороги, и местные самоуправления».

Господи, ну это ж просто ошеломительно! Александр Исаевич ставит вам, остолопам, в пример Европу, где и железные дороги – работали, и всё, что положено, куда положено везли, и самоуправление имелось – и никто управленцев предателями не считал. И школы опять же у них были открыты! И у нас надо было подобным образом сделать! Даже если б в школе пришлось рассказывать про злодея Сталина и проклятый большевизм, а также про освободителя Гитлера и прекрасный фашизм.

А фабрики и заводы, с чего им простаивать? Людям-то надо есть, верно?

Про фабрики с заводами Александр Исаевич не пишет, но понятно же, что если работают школы, железные дороги и самоуправление (европейская демократия!) – значит, они сами и решали, как им быть с производством. В Дании всё было по уму, не то что у нас, людоедов!

«Но у кого-то (конечно у них!) мозги повёрнуты на сто восемьдесят градусов. Потому что у нас учителя школ получали подмётные письма от партизан: „Не сметь преподавать! За это расплатитесь!“. И работа на железных дорогах тоже стала – сотрудничество с врагом. А уж местное самоуправление – предательство неслыханное.

Все знают, что ребёнок, отбившийся от учения, может не вернуться к нему потом. Так если дал маху Гениальный Стратег всех времён и народов, – траве пока расти или иссохнуть? детей пока учить или не учить?»

Вообразите, повторяю, что всё это читает – современный подросток.

И пытается под неистовым напором автора понять: а в чём не прав Александр Исаевич? Конечно, детей надо учить! Конечно, самоуправление – это отлично! А вот тех,