Принцип неизбежности - Алина Аркади

– С удовольствием. Забирай. Вот чёрт, форма вся в мясном соусе. Запасная есть?

– Пойдём, посмотрим.

Вторая девушка показывается из укрытия, подхватывает первую, и две фигуры исчезают за дверью в конце коридора. Пространство погружается в тишину, и я протискиваюсь внутрь, желая унять любопытство. Мысленно ругаю себя, потому что я на подступе к очередной проблеме, которыми последние несколько дней усиленно заполняю свою жизнь. Но внутри свербит желание проникнуться тайнами этого дома и семьи Игнатовых, которые не так просты, как кажутся на первый взгляд. Отец Льва – радушный, открытый и с теплотой относящийся ко мне, уверена, напичкан тёмными моментами.

И я вот-вот рискую узнать один из них, когда крадусь к двустворчатой массивной двери, застываю на пару секунду в нерешительности, а затем уверенно вхожу, совершенно не готовая к тому, что мне предстоит увидеть.

Глава 13

Огромная комната с высокими потолками и множеством окон, завешанных плотными серыми портьерами, создающими мрачную поволоку в помещении. На полу покрытие почти чёрного цвета. Широкая кровать с резными стойками-колоннами и балдахином в стиле семнадцатого века занимает четвёртую часть пространства. В том же стиле кресла, два стула, комод и шкаф. На полу перевёрнутый поднос, тарелки, кружка и кусочки мяса, которые, видимо, и являлись обедом.

Перед одним из окон, где занавески слегка приоткрыты, инвалидное кресло, в котором сидит женщина. Бесшумно ступаю, вдыхая запах лекарств и кориандра. Не сразу замечаю зажжённую свечу, источающую непривычный резкий аромат. Сердце мечется в грудной клетке, уговаривая покинуть комнату, но я делаю шаг за шагом и, подойдя, заглядываю в лицо той, что сидит спиной.

Женщина лет шестидесяти: спутанные, сальные седые волосы собраны наспех в хвост, а лицо, достаточно гладкое, покрыто налётом серости. Глаза приоткрыты, но взгляд направлен в пустоту, сквозь окно и пространство. Она, словно застывшая восковая фигура, безжизненно съехавшая набок, пугает. И пока я рассматриваю незнакомку, приблизившись вплотную, она дёргается, встрепенувшись и вынырнув из забытья, перевешивается на другую сторону и впивается в меня взглядом. И сейчас я солидарна с мнением девушки, опасающейся за свою жизнь, потому как поблёкшие зелёные глаза словно в душу заглядывают, наматывая на кулак мою выдержку.

– Костя… – поднимает руку, поглаживая мой лоб пальцами и улыбаясь, словно ошалелая. Лицо преображается, сияя радостью – детской, неподдельной. Тонкие губы трясутся, а затем она всхлипывает, прижимая мою голову к коленям. – Костя…

Отчего-то сразу понимаю, что она говорит о папе, с которым, видимо, знакома. У меня его глаза, и сейчас я, словно его отражение, волную новую знакомую.

– Я Аня. Дочь Кости. Вы знаете моего отца?

– Я знаю… Да… Знаю… – Взгляд незнакомки мечется, словно ленивая память подкидывает ей воспоминания, которые она не может собрать воедино.

– Как вас зовут?

– Меня зовут… Зовут… Он зовёт. Иногда. Приходит и зовёт. Но я прячусь от него… – наклоняется вплотную, чтобы улыбнуться и прошептать: – Он меня не находит, – едко хихикает. – Ищет-ищет. Ходит, зовёт, а меня нет. Он не найдёт… Никогда…

– Кто? Павел Валерьянович?

При упоминании имени Игнатова черты лица женщины заостряются, взгляд наполняется горечью, сменяясь ненавистью – жгучей, яркой. Она впадает в транс, раскачиваясь, мычит, стонет, шевелит губами только ей понятные слова. Но спустя несколько минут вновь оживает, охает и возвращает внимание мне.

– Когда вы познакомились с папой? С Костей?

– Костя… – снова гладит меня по щеке, расплываясь в улыбке. – Костя… Я ему всё рассказала. Всё… – начинает тараторить, бросаясь несвязными фразами. – Он думал, я не знаю, не пойму, понимаешь? Что он… он… с Макарушкой сделал… – хнычет, глаза заполняются влагой, готовой скатиться по щекам. – Нельзя так, нельзя. Человек не решает, когда богу душу отдать. Там решают. За нас. За всех. Там написано, когда твои глаза закроются. Когда тебя призовут на суд… А самому нельзя. Большой грех, понимаешь? А он решил за него. Решил и забрал. Забрал Макарушку… Тихо, быстро, сам. Он думал, я не узнаю… Лёвушка видел… Он видел, смотрел, мне рассказал. Всё сказал. А я Косте… Костя понял. Сказал ему. Кричал, ругался… Он не отрицал. Ничего не отрицал…

Из потока бреда, вывалившегося на меня, понимаю лишь Костя и Лёвушка. Лёвушка… Всматриваюсь в женское лицо, находя знакомые черты, соединяю Игнатова и её, получая Льва. Женщина, утопающая в бреду, – его мать. И, судя по всему, не способна сформировать мысль в нечто логическое и завершённое, выдавая порциями важное для неё, возможно, ставшее причиной данного состояния.

– Кто не отрицал? Игнатов?

– Игнатов? Игнатов… Кто такой Игнатов? Тут такой не живёт… Со мной не живёт…

– А Макарушка?

– Он… он там… – тычет пальцем вверх.

– А Лёвушка?

– Лёвушка… В школе… Точно, сегодня вторник? Или среда? Уроки у него, а потом тренировка… Контрольная по математике, важная… Он сказал вчера… Точно, вчера…

И если исходить из того, что Глоку тридцать семь, то женщина зависла в далёком прошлом, воспринимая Льва как школьника.

– Вы кто?! – оборачиваюсь на голос, наблюдая девушку с подносом. Та самая, что жаловалась на неадекватность женщины в коляске. – Вы гостья Павла Валерьяновича?

– Я случайно зашла, – оправдываюсь, не понимая, как представиться. – Я сейчас уйду.

– Уйди! – кричит моя незнакомка. – Не буду! Костя, скажи ей. Скажи, пусть уходит… – толкает меня вперёд, прячась от прислуги.

– Достала! – рявкает недовольно девушка, ставит поднос на стол, отходя к двери. – Может, покормите её? Она вроде к вам прониклась…

Не успев ответить, удивлённо смотрю на закрывшуюся дверь, а затем на еду, понимая, что это вторая порция, потому что первая размазана по полу. Подкатываю коляску к столику, опускаюсь в кресло и, нанизав на вилку мясо, подношу ко рту женщины. На удивление принимает пищу и основательно жуёт.

– Вкусно… Себе…

Толкает мою руку, и приходится отправить в рот кусочек, демонстративно прожевав, получая одобрительный кивок и немое согласие на продолжение трапезы. Я ела час назад, затем гуляя по территории и остановившись в этой комнате, поэтому поочерёдно жую вместе с женщиной, утоляя проявившийся голод. Она не брыкается, подчиняясь и принимая всё из моих рук. Съедаем второе, салат и делим пирожное, запивая соком. Лепечет нечто несвязное, но чередует «Лёвушку» и «Макарушку». Очевидно, второй невероятно важен для неё. Кто он? Брат, сын, любимый человек?

– Всё,