После развода ты никто - Виолетта Вейл

— Да.

— Левин направил запрос по архиву.

— Значит, прочитал.

— Ты правда хочешь идти туда?

— Куда?

— В первый проект. В старые документы. В то, что может ударить по компании.

— Я хочу вернуть себе то, что ты решил стереть.

— Ты не понимаешь, какие последствия могут быть.

— Понимаю. Ты десять лет объяснял мне бизнес за ужином. Иногда я даже слушала.

Он смотрел на нее долго.

— Что у тебя есть?

Вот он, первый прямой вопрос.

Не «как ты». Не «почему». Не «что ты чувствуешь».

Что у тебя есть?

Алиса почти улыбнулась.

— Обсуди это с моим адвокатом.

Кирилл сделал шаг ближе.

— Алиса.

— Нет.

— Не играй со мной.

— Я не играю. В этом и проблема, правда?

Его лицо стало жестче.

— Если ты достанешь старые документы, ты можешь навредить не только мне. Детям тоже. Их фамилии. Их будущему.

— Не смей прикрываться ими, когда боишься за себя.

— Я боюсь за них.

— Тогда впервые подумай не о том, как сохранить лицо, а о том, как не заставить их платить за твои схемы.

Слово повисло между ними.

Схемы.

Кирилл изменился.

Не сильно. Но достаточно.

— Осторожно, — сказал он.

Алиса посмотрела ему в глаза.

— Это ты мне угрожаешь или себе напоминаешь?

Он молчал.

И тут снизу, из коридора, раздался тонкий звук.

Плач Миши.

Оба повернулись одновременно.

Миша стоял у двери игровой, прижимая к груди динозавра. Лицо было мокрым, губы дрожали.

— Я не хочу фамилию, — сказал он сквозь слезы.

Алиса бросилась к нему первой.

— Мишенька…

— Не хочу! Пусть забирают! Только не ругайтесь!

Он плакал уже в голос, судорожно, страшно, как плачут дети, которые услышали взрослые слова и поняли их хуже, чем нужно, но больнее, чем взрослые рассчитывали.

Алиса опустилась на колени, обняла его. Миша вцепился в нее обеими руками.

Кирилл застыл в нескольких шагах.

И на его лице впервые появилась не досада, не раздражение, не контроль.

Ужас.

Настоящий.

Потому что сын плакал не из-за Алисы, не из-за суда, не из-за плохой матери или неправильной обстановки.

Он плакал из-за мира, который отец называл стабильностью.

Алиса прижимала Мишу к себе и смотрела на Кирилла поверх детской головы.

— Вот твои последствия, — сказала она тихо.

Кирилл не ответил.

Впервые ему нечем было закрыть эту фразу.

ГЛАВА 6. Инга приносит детям клубнику

После Мишиного плача дом притих не сразу.

Сначала он, наоборот, стал слишком громким: шаги Тамары в коридоре, осторожный звон стакана о столешницу, резкий скрип двери игровой, Варин всхлип за лестничным поворотом, короткий голос Кирилла, который пытался что-то сказать и не находил нужной интонации. Потом все звуки будто ушли под воду.

Алиса сидела на полу в гостиной, прижимая Мишу к себе.

Он уже не плакал в голос, только вздрагивал всем телом, как после сильного испуга. Маленькие пальцы вцепились в ее жакет, динозавр с оторванной лапой оказался зажат между ними, носом в ткань. Алиса гладила сына по спине и считала его дыхание. Не для успокоения даже. Для себя. Вдох, дрожь, выдох. Вдох, дрожь, выдох.

Кирилл стоял рядом.

Не близко и не далеко. В той беспомощной точке, где мужчина еще хочет вмешаться, но уже понимает: сейчас его власть бесполезна. Нельзя приказать ребенку не бояться. Нельзя подписать распоряжение о прекращении слез. Нельзя вызвать специалиста, который за пятнадцать минут вернет в дом прежнюю картинку.

— Миша, — сказал он наконец.

Сын дернулся и спрятал лицо глубже в плечо Алисы.

Кирилл замолчал.

Алиса подняла на него глаза.

— Не сейчас.

Он сжал губы.

— Я его отец.

— Тогда будь им. Не требуй реакции, когда ребенок напуган.

Слова были тихими, но Кирилл услышал. И, что удивительно, не ответил.

Варя стояла на лестнице, держась за перила. Бледная, с красными глазами. Она не спустилась. Не убежала. Просто смотрела на Мишу так, будто впервые увидела, что ее младший брат не просто «маленький и надоедливый», а тоже живет внутри этого взрослого кошмара.

— Он из-за меня? — спросила она.

Миша всхлипнул сильнее.

Алиса повернула голову.

— Нет, Варя.

— Я сказала, что ненавижу тебя.

— Он плачет не из-за этого.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ему страшно от всего сразу. Как и тебе.

Варя молчала. Потом медленно спустилась на несколько ступеней.

— Я не правда.

Алиса поняла не сразу.

— Что?

— Я не правда сказала. Про ненавижу.

Она сказала это быстро, сердито, будто признание было чем-то стыдным.

Алиса почувствовала, как внутри болезненно дрогнуло, но не стала тянуть руки, не стала звать, не стала заставлять дочь немедленно превращать эту фразу в объятие.

— Я знаю.

— Не знаешь.

— Надеюсь.

Варя отвернулась.

Кирилл смотрел то на дочь, то на сына. Его лицо казалось жестче обычного, но Алиса уже видела: это не равнодушие. Это его привычная броня, наспех натянутая поверх растерянности.

— Мы все должны успокоиться, — сказал он.

Варя резко рассмеялась сквозь слезы.

— Конечно. Папа решил: всем успокоиться.

Кирилл посмотрел на нее.

— Варя.

— Что? Ты