После развода — в ведьмы. Бывший муж и прочая нечисть - Виолетта Весна

— Почему июньская регистрация находится в июльской книге? — спросила я.

— Исправление после сбоя системы.

— Где акт исправления?

Еремеев пожал плечами.

— В областном деле.

Арсений снял общий план, номера соседних строк и прошивку.

— Кто внёс исправление?

— Дежурный регистратор.

— Фамилия?

— Там электронная подпись.

— В бумажном индексе должна быть отметка исполнителя.

Еремеев перелистнул страницу, закрывая строку ладонью.

— Книга повреждена, дальнейший осмотр без архивиста запрещён.

— Уберите руку, — сказал Арсений.

Голос не стал громче. Еремеев убрал.

Под его пальцами оказалась подпись: «П. С. Еремеев». Чернила были синими, как и на соседних строках, но дата рядом отсутствовала.

— Вы внесли запись? — спросила я.

— Я заверил перенос после сбоя. Это разные вещи.

— На основании какого документа?

— Всё в областном деле.

Он повторял ответ как закрытую дверь. Взломать её можно было жалобой, но украденная фотография или спор в коридоре не заменили бы оригинал.

Арсений оформил протокол осмотра. Я подала через терминал запрос на заверенную копию бумажного журнала поступления и всего регистрационного дела. Областное хранилище назначило срок семь дней.

— Быстрее нельзя? — спросила я у сотрудницы терминала.

— Только по постановлению суда или при непосредственной угрозе жизни.

Непосредственную угрозу мы остановили ночью. Документы продолжали двигаться со своей скоростью.

На улице дождь закончился. До кафе было двадцать минут пешком вдоль Тихой. Мы пошли по набережной, потому что служебная машина Арсения осталась у инспекции.

— Запись внесена задним числом, — сказала я.

— Вероятно. Оригинал покажет дату поступления файла и сертификат подписи.

— Еремеев подписал строку.

— Заверение переноса ещё не доказывает, что он знал о подложном согласии.

— Но вы тоже ему не верите.

— Моё доверие не входит в состав нарушения.

Река была серой, у парапета лежали мокрые рябиновые листья. Арсений шёл справа, ближе к дороге. Я не знала, выбрал ли он место сознательно, и не стала приписывать жесту смысл.

— Почему вы стали резчиком? — спросила я.

— Это связано с делом?

— С вашей рукой. Вы сказали, что старое повреждение влияет на операции. Если не хотите отвечать, так и скажите.

Он прошёл несколько шагов молча.

— Восемнадцать лет назад в Рябинове произошёл разлом природной жилы. Частная лечебница незаконно откачивала воду, защитный контур не выдержал. Я был стажёром аварийной службы.

Я слышала о разломе. В новостях его называли «Рябиновской ночью»: три разрушенных дома, десятки пострадавших, вода с активным следом в городском водопроводе.

— Я удерживал вредную связь, пока отец закрывал узел, — продолжил Арсений. — Резак перегрел нервы. Чувствительность в двух пальцах вернулась не полностью.

— Ваш отец тоже был инспектором?

— Начальником участка. Позже выяснилось, что он знал о первых признаках откачки и отложил проверку. Владелец лечебницы был его другом.

— Его осудили?

— За служебное сокрытие. Он считал, что успеет решить без публичного дела и защитит друга от закрытия. Не успел.

Теперь я понимала, почему Арсений отделял факт от удобного вывода даже там, где вывод казался очевидным. И почему предпочитал предписание обещанию.

— Вы помогли ему закрыть узел, а потом дали показания?

— Да.

— Он вас простил?

— Нет.

У реки стоял киоск с чаем. Я купила два стакана и спросила, прежде чем протянуть второй:

— Можно?

— Можно. Без сахара.

Правой рукой Арсений взял стакан не сразу. Сначала проверил, не слишком ли горячая крышка, затем обхватил его тремя пальцами. После ночной работы кончики двух остальных, вероятно, ещё плохо различали температуру. Он не прятал движение, но и не объяснял его, пока я не спросила.

— Почему остались в Рябинове после суда над отцом?

— Здесь не хватало резчиков. И разлом продолжал давать мелкие связи ещё семь лет.

— То есть из чувства долга?

— Сначала из злости. Потом научился отличать её от работы.

— Получилось?

— Не всегда.

Мы сели на скамью. На другом берегу рабочие меняли доски на причале. Обычный город жил рядом с местом старой аварии, не превращая каждую прогулку в памятник.

— Я уехала отсюда в восемнадцать, — сказала я. — Сначала учиться, потом работать. Бабушка просила приезжать чаще. Я переводила деньги и считала, что это почти то же самое.

— Не то же.