Идегей. Татарский народный эпос - Автор Неизвестен -- Мифы. Легенды. Эпос. Сказания

пленника просто вернём.

Пораскинуть надо умом».

Нурадына Кадырберды

Вытащить из ямы велел,

И его разуть он велел,

И босого поставить на пол,

Вбить железные колышки в пол,

А когда Нурадын пошёл,

Колышки вонзились в ступни,

Да и в стул были вбиты они.

Нурадын ничуть не струхнул,

И спокойно он сел на стул,

Не скривилось лицо, и в глазах

Не виднелись ни боль и ни страх.

Стал допрашивать Кадырберды:

«Шесть возов с несметной казной

Были в путь отправлены мной,

Что ты с ними сделал, мой враг?»

Нурадын ответствовал так:

«Овладела смута страной.

Шесть возов с несметной казной

Нищим людям раздал я, помог

Им в беде, – да простит меня Бог!»

Вопрошает Кадырберды:

«Иноходец был у меня,

Достигал сердцевины земной.

Как две чаши – глаза у коня.

Где, скажи, мой конь вороной?»

Нурадын отвечает так:

«Иноходец твой вороной

Достигал сердцевины земной.

Как две чаши – глаза у коня.

Но когда была битва-резня,

Я тебя с вороного свалил,

И я сам на лихого вскочил,

Восседая на славном коне,

Я с тобою схватился в войне».

Вопрошает Кадырберды:

«У меня был булатный дом,

Мой двенадцативратный дом,

Мой приют, мой приятный дом, —

Что ты сделал с ним, Нурадын?»

Отвечает так Нурадын:

«В дни, когда я грустил-горевал,

О свободе мечтал-тосковал,

Я спалил твой булатный дом,

Твой двенадцативратный дом».

Вопрошает Кадырберды:

«Что ты сделал с шубой моей?

Вся из чёрных она соболей,

Восемь вышивок ярких на ней,

В девяти местах тиснена.

Ты скажи, Нурадын, где она?

Панцирь мой – из железных колец.

Такова Нургыбе цена:

Девять девушек, тыща овец.

Где мой панцирь, скажи, Нурадын?»

Отвечает так Нурадын:

«Ты о шубе своей не жалей,

Что из чёрных была соболей,

Восемь вышивок было на ней,

В девяти местах тиснена:

Мне дарована Богом она.

Панцирь твой – из железных колец,

Такова Нургыбы[97] цена:

Девять девушек, тыща овец.

Дал его мне Тенгри-Творец[98],

И когда я с тобой воевал,

Этот панцирь я надевал».

Вопрошает Кадырберды:

«Где, скажи, Токтамыш, мой отец,

Девяти держав властелин?

Что ты сделал с ним, Нурадын?»

Вопросил и хитрец Джанбай:

«Сотворённой для ратных дел,

Я двуострой секирой владел, —

Что ты сделал с ней, Нурадын?

Алджасманом названный меч,

Тот, что сбрасывал головы с плеч,

Тот, что, вытащен из ножон,

И звенел, и сверкал, обнажён, —

Где тот меч, скажи, Нурадын?

Где черноокая Кюнеке,

Розовощёкая Ханеке, —

Где они, скажи, Нурадын?

Слитки золота, жемчуг, алмаз,

Изумруд, – где они сейчас?

Ты куда их девал, Нурадын?»

Отвечает так Нурадын:

«Там, где со мною сражался враг,

Там и секиру я бросил в прах.

Гнал я днём и во тьме ночной

Токтамыша, который владел

Девятидержавной страной,

Там, где брал начало Иртыш,

Притаился в кустах Токтамыш.

Алджасман обнажил я, меч, —

Тот, что сбрасывал головы с плеч,

Тот, что вытащен из ножон,

И звенел, и сверкал, обнажён.

Обезглавил отца твоего,

Кровью бороду залил его.

А как голову с плеч я свалил,

Я затылок его просверлил.

Смерть нанёс властелину я.

Голову отца твоего

Обернул в брюшину я,

В переметную спрятал суму,

Бросил её, когда привёз,

Под ноги отцу моему.

Тут моя поутихла злость.

«Ханская кость – запретная кость», –

Так решил я в душе своей,

И отнёс в Сарайчык, в мавзолей,

Голову твоего отца.

А черноокую Кюнеке,

Розовощёкую Ханеке

Сделал по воле Творца

Девушками моего дворца.

Жемчуг твой, изумруд, алмаз

Да и весь золотой запас

Я народу раздал моему…

Сын Камала, коварный Джанбай,

Отойди-ка прочь, не болтай,

Нет, послушай меня, подойди.

Вот нечаянно, погляди,

Жеребёнок в колодец упал, —

Жаба сделалась жеребцом.

В яму вдруг Нурадын попал, —

Сын Камала стал толмачом[99].

Ты на поле пашешь чужом.

Не смотри, – твой глаз проколю.

Не болтай, – язык отрублю.

Как змея, заползу в нутро,

И нутро твоё погублю.

Ты любому служить горазд,

Сын тому, кто еду тебе даст,

Раб тому, кто казну тебе даст.

Пусть на семь поколений вперёд

В жалком рабстве иссохнет твой род!

Как пятнадцатою луной

Был святой Рамазан[100] озарён,

Как четверг закатился ночной,

Наступила святая джума,[101]

И ночная рассеялась тьма,

И на праздничный небосклон

Вышли вместе Солнце с Луной, —

Я тогда был на свет рождён.

От высоких душ сотворён…

В страхе ты стоишь предо мной,

Именитый Кадырберды!

Если взял бы я в руки свои

Стрелы меткие, луки свои,

Разве я б не отправил тебя

За твоим родителем вслед,

В дом, откуда возврата нет?

Почему ты поверил, скажи,

Криводушным, погрязшим во лжи?

Ты призвал на помощь обман,

Сделал так, что я бросил колчан,

Ты подверг меня пыткам, султан!

Кто разумную речь произнёс,

Тот об этом не будет жалеть.

Выше дерева я возрос, —

Не согнусь, задев облака.

Я крепчайшего крепче сука,

Вихрь ударит, – я не свалюсь.

Я быстрее любого коня:

Коль забросишь аркан на меня, —

Побегу, не остановлюсь.

Твёрже я, чем любой укрюк[102]:

Коль пропустишь его через нос, —

Я стерплю, не боясь этих мук.

Я меча-бусгынчыка кривей, —

Ни за что не стану прямым.

Я солёных морей солоней, —

Даже сахаром я не сладим.

Токтамыша, отца твоего,

Государя страны одолев,

Я – его уничтоживший лев.

Всадишь ты в моё сердце нож,

Много раз его повернёшь, —

О пощаде не стану взывать.

Безоружного убивать,

Мужа спящего убивать,

Лишь бессильный решится боец,

Лишь трусливый убийца, подлец!»

Кончив речь свою, Нурадын

На врага спокойно взглянул.

Колышки, что воткнуты в стул,

Заострённые, в бёдра впились,

И на пол, сквозь одежду его,

Капли крови лились и лились.

Был Кадырберды поражён,

Нурадыном был восхищён,

Им любуясь, сказал храбрецу:

«Богатырь, к своему отцу

Возвратись невредим и здоров».

После этих правильных слов

Приказал его развязать,

Для него коня оседлать.

На коня его посадил,

До Идиля его проводил.

Конь вспотел, – сквозь седло и потник

Пот в кровавые раны проник,

Нестерпимой сделалась боль,

Словно в раны насыпали соль.

Чтоб в пути не стоять, – день и ночь

Гнал коня Нурадын во всю мочь.

Крикнул через Идиль Идегей:

«Ты ли это, мой сын Нурадын?

Возвратись ко мне поскорей,

Ради сына послов я прощу,

Семерых молодцов отпущу!»

Нурадына Кадырберды, —

Верхового на плот посадил,

По волнам Идиля пустил.