Мемуары - Христофор Греческий и Датский

— В ноябре я буду править пятьдесят лет, и этого достаточно для любого короля, — сказал он, когда мы попытались его отговорить. — Кроме того, Тино сможет сделать для страны гораздо больше, чем я. Он родился и вырос здесь, а я всегда был иностранцем.

Он намеревался отречься от престола в годовщину своего восшествия на него, но судьба распорядилась иначе.

Однажды утром в марте он шел по улицам Салоник в сопровождении своего адъютанта, когда в него выстрелил убийца. Пуля, выпущенная с близкого расстояния, пронзила сердце, и, хотя он был немедленно доставлен в ближайший военный госпиталь, уже ничего нельзя было сделать.

Убийцу доставили в полицию, но, хотя были проведены все возможные расследования, ничего не было обнаружено, поскольку те, кто стоял за преступлением, постарались оградить себя от любых разоблачений, которые он мог бы сделать, заставив его замолчать навсегда. Прежде чем он предстал перед судом, его нашли мертвым во дворе тюрьмы. Улики указывали на то, что его вытолкнули из окна.

Брат Константин и я были в штабе армии в Янине, когда получили телеграмму о смерти короля. Мы незамедлительно отправились в Афины и после принесения Константином присяги на верность Конституции отплыли в Салоники на яхте. Это было печальное путешествие, резко отличавшееся от радостного воссоединения, которое мы планировали тем летом.

Венизелос сопровождал нас, и мне, сидящему рядом с ним за обедом, приходилось бороться с отвращением. Было трудно слышать его громкие заявления о сочувствии и видеть его лисью улыбку в связи со смертью моего отца.

В ночь перед смертью отца мы с братом пережили событие, которое никогда не могли объяснить. Женщина, связанная с Красным Крестом в Янине, очень интересовалась спиритизмом и убедила нас принять в тот вечер участие в эксперименте по автоматическому письму. Пока остальные отправились на пикник на прекрасное озеро Янина, мы втроем сели за стол, накрытый большим листом белой бумаги. Не менее получаса мы торжественно ждали, что что-то произойдет, и вдруг карандаш, который мы с дамой держали, резко дернулся и начал писать. Несколько минут он летал по бумаге так быстро, что мы едва удерживали на нем пальцы, а потом все прекратилось так же резко, как и началось.

Сообщение было для Константина. Оно сулило ему известность и славу, победу в двух войнах и после этого много горя. Но под этим несколько раз было написано слово «Смерть», а затем «Завтра». Остальное было неразборчиво.

На следующий день был убит отец.

* * *

Ни один государь не был более популярен, чем Константин в первые дни своего правления. Романтичные и впечатлительные греки готовы были боготворить короля-солдата, который сражался бок о бок со своими людьми, разделял с ними походную жизнь и приводил их к победе. Он освободил Южную Македонию, Эпир и Эгейские острова от турецкого ига. Греки начали вспоминать старую легенду о том, что Константинополь возвратится Греции и христианская церковь восстановится, когда король Константин и королева София взойдут на трон в Афинах. Традиция, вероятно, обязана своим происхождением тому факту, что последний император, павший на крепостных валах Византии носил имя Константин, а его жена была Софией, но в народе была трогательная вера в эту легенду.

Вторая Балканская война[176] только увеличила популярность нового короля. Отношения между Грецией и Болгарией были натянутыми после падения Салоник, на которое претендовали обе страны. Наконец, болгарская военная партия, не терпящая промедления, решила обойтись без дипломатических переговоров, взяла инициативу в свои руки и напала на греков в Салониках без объявления войны[177].

Константин, который все еще был главнокомандующим греческой армией, еще раз привел ее к победе и нанес врагу сокрушительное поражение. Прием, оказанный ему по возвращении в Афины, был ошеломляющим. Благодарственные молебны проходили во всех церквях, толпы людей осаждали дворец, часами ждали, чтобы хотя бы мельком увидеть его.

Бухарестский договор успешно завершил Вторую Балканскую войну и оставил за Грецией большую часть Фракии. Наконец страна была свободна. Король с благодарностью отложил свой меч и начал строить планы реконструкции.

Весна и лето 1914 года были самым беззаботным и самым благополучным временем, какое когда-либо знала Греция.

* * *

Тот последний блестящий предвоенный сезон 1914 года я провел в Лондоне, и именно тогда я обручился с Нэнси Лидс.

Много лет спустя она рассказала мне, что мой отец, с которым она познакомилась в Экс-ле-Бен за год или два до его смерти, намекал, что хотел бы, чтобы мы поженились, но со свойственным ему тактом никогда не говорил мне об этом, лишь вскользь упоминая о ней, сказал, что считает ее очаровательной. Он даже не познакомил нас, ибо был достаточно фаталистом, чтобы верить: если суждено, однажды мы встретимся. И мы встретились — на званом обеде, устроенном леди Пэджет в Париже.

В тот первый вечер я подумал, что из всех женщин, которых я знал, ни одна не обладала обаянием Нэнси Лидс. Она была скорее хорошенькой, чем красивой, внешне напоминала дрезденскую фарфоровую статуэтку своей белокурой прической, мелкими правильными чертами лица и безупречным бело-розовым цветом лица. Но помимо этого она обладала исключительно острым умом, потрясающим чувством юмора и самым добрым сердцем в мире. Сегодня так мало людей, которые приносят на землю этот высший дар доброты, потому что мы живем в век, когда перестали ценить добродетель и когда умение бороться ва-банк слишком часто оказывается лучшей подготовкой к жизни.

Никто никогда не обращался к Нэнси напрасно, никто никогда не оставался без денег, попросив их у нее. Она отдавала другим больше, чем тратила на себя. После ее смерти газеты писали целые колонки о ее расточительности и о суммах, которые она тратила на одежду и драгоценности, но они не рассказывали ни о многих других женщинах, которых она одевала в течение многих лет, ни о сотнях людей, которые жили за ее счет. Ничто не доставляло ей большего удовольствия, чем тратить деньги на то, чтобы доставлять удовольствие другим. Она платила за учебу детей, которых никогда не видела, отправляла усталых продавщиц в отпуск за свой счет и покупала картины, которые были ей совсем не нужны, только чтобы продавец мог получить комиссионные.

Той весной я часто видел Нэнси в Париже, а когда она уехала в Лондон, последовал за ней. Однажды вечером в опере в Ковент-Гарден я предложил ей выйти за меня замуж.

Мы планировали пожениться почти сразу, но вместо этого нам пришлось ждать