Мемуары - Христофор Греческий и Датский

их предложения получили горячую поддержку со стороны Венизелоса, рвение которого убедило державы Антанты в том, что из всех греческих государственных деятелей доверять можно только ему. Чтобы придать этой роли убедительность, он намеренно объяснил нерешительность короля вступить в войну симпатиями к Германии. Тот факт, что королева София была сестрой кайзера[183], делал эту историю достаточно правдоподобной, чтобы многие в нее поверили.

Я думаю, историки отдадут должное королю Константину, когда мир станет мудрее и перестанет прославлять войны. Он уже показал себя способным полководцем и успешно вывел свою страну из двух войн, неудивительно, что он не хотел, чтобы она погрузилась в еще одну. Его мечта о мирной и процветающей Греции была так близка к осуществлению. Поэтому, рискнув своей личной популярностью, он придерживался политики нейтралитета и отказывался от требования союзников об активном сотрудничестве.

В то же время он был последователен в своем доброжелательном отношении к делу союзников и оказал неоценимую помощь Сербии. Национальный банк Греции открыл для нее иностранные кредиты, позволил ей создать базу в Салониках, и, когда в ноябре началось австрийское наступление, король Константин с готовностью отдал ей почти все свои артиллерийские боеприпасы. Это, несомненно, переломило ситуацию, поскольку сербы отступали из-за отсутствия поддержки со стороны крупных орудий. В течение недели они получили двадцать тысяч снарядов, сплотились и отбросили австрийцев.

Король Константин неоднократно давал дельные советы представителям Антанты, указывая на бесперспективность переговоров с Турцией и Болгарией, поскольку кайзер уже заключил союз с этими странами. В случае с Болгарией у него было достаточно доказательств своих утверждений.

В августе 1914 года немецкий военный атташе в Афинах спросил полковника Метаксаса[184], начальника греческого штаба, какие действия предпримет Греция в случае нападения Германии, Австрии и Болгарии на Сербию. «Мы будем вынуждены незамедлительно мобилизоваться», — ответил Метаксас.

Через неделю болгарская армия начала проводить военные маневры недалеко от сербской границы, и король Константин телеграфировал кайзеру, что, если они продолжатся, он мобилизует свою армию. Уже на следующий день маневры были внезапно остановлены, а болгарские войска демобилизованы.

Адмирал[185] сообщил эту новость г-ну Асквиту[186], однако, несмотря на это, союзники продолжили тщетные и недостойные заигрывания с Болгарией[187] до победного конца.

Что касается трагической и дорогостоящей ошибки при Дарданеллах[188], то король Константин с самого начала отказался участвовать в ней, утверждая, что риск слишком велик, а надежда на успех слишком призрачна, чтобы принести в жертву жизни своих подданных. Но он доказал союзникам свою дружбу, передав им составленные греческим генеральным штабом планы нападения на Константинополь с суши, а не с моря, где его оборона была неприступной.

Но этот жест доброй воли не рассеял атмосферы подозрительности, создававшейся вокруг него. Пресса союзников начала свою настойчивую пропаганду. В газетах стали появляться инсинуации против короля Константина и предположения о немецком влиянии на афинский двор. На самом деле между королем Константином и его шурином никогда не было дружбы.

Кайзеру было мало пользы от сентиментальной преданности родственникам. После того как его сестра София вышла замуж и приняла православие, он вычеркнул ее из своей жизни[189]. Несколько лет ей даже не позволяли посещать Германию.

Много лет спустя, когда кайзер потерял трон и все, что с ним связано, и удалился в Дорн сломленным, разочарованным стариком, чтобы доживать там остаток своих дней, София отправилась увидеться с ним на его семидесятилетие. Это была первая встреча брата и сестры после войны, и теплая, всепрощающая София отправилась туда с нежностью в душе и сердце. Она тоже была изгнанницей, оплакивала мужа и сына, которых потеряла.

Возвратилась от брата она обиженной и озлобленной. За все время их разговора кайзер ни разу не затронул ни одной личной темы, ни разу не заикнулся ни о своих прошлых горестях, ни о планах на будущее. Они дружелюбно и вежливо разговаривали, будто два незнакомца, встретившиеся впервые.

Но об этих семейных делах широкая публика, конечно, ничего не знала, и бедная королева София в годы войны стала крайне непопулярной в Афинах и оставалась таковой еще долгие годы после нее. Это было вполне естественно, лихорадка войны была в самом разгаре во всех странах. В России царица стала объектом неприязни и подозрения, потому что она тоже была немецкой принцессой. Даже в хладнокровной Англии королевской семье пришлось взять фамилию Виндзор, а Баттенбергам — сменить фамилию на Маунтбаттен.

В 1915 году король Константин был так болен, что в течение нескольких дней его смерть казалась неизбежной. В конце концов он выздоровел, но потерял большую часть энергии и способности принимать четкие решения, которые помогали ему преодолевать трудности в прошлом. Он больше не был хозяином положения.

Венизелос дюйм за дюймом подрывал его авторитет. Министр был более деспотичным, чем любой монарх, время от времени он хладнокровно отбрасывал мнение своего кабинета, действовал по собственной инициативе, даже не удосужившись с ними посоветоваться. Он играл своей судьбой и судьбами соотечественников, его единственная идея состояла в том, чтобы во что бы то ни стало втянуть Грецию в войну. Вся его карьера — поразительный пример того, как плохо позволять политикам в сюртуках вмешиваться в дела, о которых они совершенно не осведомлены. Мы никогда не узнаем, сколько тысяч жизней было потеряно в последней войне из-за обычной глупости пожилых государственных деятелей, которые руководили сражениями из своих удобных кресел в Уайтхолле, на набережной Орсе, в Потсдаме — в каждой воюющей стране, — передвигая армии, словно пешки в игре войны.

Постепенно ситуация в Греции переросла в дуэль между королем и Венизелосом. Король, неуверенный, как и весь остальной мир в те ранние годы войны, что союзники одержат победу, не желал рисковать своей страной, как бы глубоки ни были его симпатии к делу союзников. Его армия была его гордостью, он так часто приводил ее к победе. Ожидая опасности со стороны Болгарии, он не решался бросить армию в сражение с превосходящими силами.

У Венизелоса таких сомнений не было. Он был политическим садистом. Его популярность среди союзников значила для него больше, чем интересы страны. Каким бы мотивом он ни руководствовался, это точно не был патриотизм. Он охотно санкционировал бы раздел греческой территории, которую союзники предложили бы в качестве взяток другим народам. Предложение о блокаде Греции как действенного средства принуждения ее к войне было тайно спонсировано им. В речи М. Абрами, французского депутата, перед Армейской комиссией цитируются его слова: «Ничего не давайте Греции: ни зерна, ни угля, ни муки, ни денег. Длительная блокада,