Мемуары - Христофор Греческий и Датский

Это была первая встреча с каждым из них, и я помню, как меня поразил контраст между ними. Вспыльчивый маленький валлиец с львиной головой, яркими жестами и непрекращающимся потоком разговоров был идеальным фоном для высокого, молчаливого солдата. Четыре года спустя, когда судьба Греции висела на волоске, они оба характерно отреагировали на это. Ллойд Джордж, как и большинство союзных министров, был ярым сторонником Венизелоса, в то время как Китченер симпатизировал королю Константину, солдату и идеалисту, как и он сам. Когда он посетил Афины в 1915 году, двое мужчин прониклись симпатией и доверием друг к другу.

— Я разговаривал с ним, как солдат с солдатом. Он прав. Когда греки нам понадобятся, они будут на нашей стороне, — сказал фельдмаршал после беседы.

Если бы не трагическая смерть Китченера[172], история короля Константина могла бы завершиться совсем иначе.

Глава VII

Две восходящие звезды. — Первая революция. — Балканские войны. — Помолвка

В 1909 году в Греции были две восходящие звезды, два человека, далекие друг от друга по происхождению, образованию и обстоятельствам, вышедшие на первый план разными путями и с якобы совершенно разными целями, однако судьбы их слились воедино. Между ними было странное сходство, ставшее даже физическим. Одним из этих мужчин был Венизелос, а другим — Василий Захарофф[173].

Они вместе прошли свой путь к власти, стали друзьями, а после превратились в заклятых врагов и вели безжалостную войну сначала на одной стороне, а затем друг против друга. И когда все было кончено, звезды, взошедшие рядом, упали вместе, и два довольно одиноких старика, переживших мирскую славу, умерли один за другим.

Венизелос имел смешанное турецко-еврейско-армянское происхождение. Рассказывают, что, когда он родился, его тактичный отец вызвал из мечети представителей всех трех религий: греческого православного священника, раввина и имама — и заставил их ждать в разных комнатах. В дальнейшей жизни сын воспользовался родительской предусмотрительностью. Он обладал чертами всех трех рас: безжалостностью турка, любовью армянина к интригам и острым умом еврея. Он был сыном плотника и своего положения добивался собственными усилиями.

Происхождение Захарова окутано тайной. О нем так много написано, так много свидетельств приведено, но ни одно из них не является убедительным, потому что он очень любил сбивать с толку любопытных. Вся информация, которую я когда-либо знал о нем, сводилась к тому, что среди его предков были русские и греки. В его характере определенно присутствовали мистицизм, суеверие и художественная жилка, которые так часто встречаются у русских.

О нем говорили, что он начал карьеру официантом в афинском кафе, но трудно поверить в это, ведь он был человеком глубоко культурным, разбирающимся почти во всех предметах, прекрасно знающим не только современные языки, но и классические.

Венизелос впервые стал известен как заноза в боку моего брата Георга, который в 1898 году был назначен верховным комиссаром на Крите. Этот пост не был желанным, поскольку Крит считался рассадником интриг еще до того, как ни с того ни с сего появился Венизелос, потрепанный молодой человек с лисьей улыбкой, удивительным даром красноречия и еще большим даром убеждать других людей. Он мог говорить так убедительно, что даже мой отец, хотя и придерживался диаметрально противоположных взглядов, должен был признать, что, выслушав его в течение часа, он, как правило, неохотно убеждался в его правоте. Он никогда не был напористым или неотразимым; он был гладким, как шелк, нежным, подобострастным, с умом, гибким, как рапира, и непрекращающимся потоком слов. На менее бдительные людей он оказывал гипнотическое действие, он мог склонять толпы в любом направлении и крутить ими так и сяк. Его кампания на Крите была настолько успешной, что моего брата прогнали.

Тот 1909 год был для нас бурным. Отец изо дня в день жил в ожидании того, что его в любой момент свергнут, как это случилось с его предшественником, королем Оттоном. «Военная лига» и часть офицеров были настроены против правительства и ссорились между собой. Мои братья и я были вынуждены уйти в отставку.

Из Татоя мы наблюдали за знаменитой битвой при Саламине[174], когда одна половина флота сражалась против другой, к счастью, без особых потерь с обеих сторон.

В течение всего этого года страну жестоко раскачивали, поскольку то одна, то другая партия завоевывали господство. Мы не могли предугадать, в какую сторону качнется маятник, и могли только сидеть и ждать с упакованными чемоданами. Британский крейсер неделями стоял на якоре в бухте, готовый вывезти нас, если возникнет такая необходимость.

К счастью для нас, этого не произошло. Постепенно все утряслось. Революция, если это можно было назвать революцией, затихла, ни одна партия не знала, чего она хочет, и поэтому все пришли к выводу, что лучше мириться с существующими бедами, чем звать новые. Но для нас это была очень опасная ситуация. Управление любой балканской страной требует крепких нервов и чувства юмора.

В общей неразберихе ни одна партия не хотела формировать кабинет, и отец, верный своей политике управления, не встал на чью-либо сторону.

В этот момент на первый план вышел Венизелос. Королю представили его как единственного человека в Греции, способного собрать кабинет, не вызывая при этом гражданской войны. Итак, Венизелос явился во дворец на аудиенцию.

В те дни он был так беден, что носил потрескавшиеся ботинки и протертые штаны. Его шикарный сюртук, как он рассказал нам потом, был одолжен для этого случая. Но в нем было какое-то бессознательное достоинство, признак властной личности. Под шелковистой учтивостью виднелась железная воля и абсолютная бескомпромиссность. Он был прирожденным политическим авантюристом, пиратом и оппортунистом. Из всех людей на свете мой отец имел менее всего причин любить его, но факт остается фактом: он не только любил его, но и доверял ему. Его раз за разом ругали за это, но это не имело значения. Однажды государственный деятель, доказавший свою верность нашему дому, принес королю перехваченное письмо, в котором Венизелос открыто угрожал ему: «Я уже выгнал одного Георга и приехал в Афины, чтобы выгнать другого», — писал он.

На следующее утро он пришел на аудиенцию. Перед отъездом отец небрежно сказал ему, что хочет ему кое-что показать, и вложил ему в руку письмо. На этот раз его исключительный апломб покинул его. Все остатки румянца исчезли с его лица.