Мемуары - Христофор Греческий и Датский

Николаю, что он овдовел, и притом из-за моего легкомыслия. Но кто-то другой, более практичный, дал Елене таблетку, и ей стало лучше. Это оказалось несварение желудка, ничего особенного.

События 1 и 2 декабря 1916 года вошли в историю.

Генерал Саррай[195], командующий салоникской экспедицией, в оправдание своего бездействия и некомпетентности заявил, что он вынужден держать наготове две дивизии для защиты своей армии от удара греков в тыл.

В свете спокойного размышления видно, что вся ситуация была надумана, но война не время для размышлений, к тому же пропаганда против короля Константина велась очень умело.

Слух, вероятно, казался в то время правдоподобным, хотя самом деле был абсурдным. Даже если бы король был склонен связать свою судьбу с Германией — чего он, конечно, не сделал бы, — он вряд ли мог предпринять шаг, который привел бы к бомбардировке всех портов Греции, а значит, и ее голодной смерти менее чем за две недели. Тем не менее в слухи верили и пересказывали их в разных вариациях.

Министр[196], посредственно знавший французский язык, торжественно написал в своем официальном рапорте, что греческие войска готовятся атаковать людей генерала Саррайя dans les dérriéres[197], в результате чего через несколько дней французский посланник в Афинах получил загадочную посылку. Открыв ее, он обнаружил в ней множество пробок и анонимное письмо, в котором говорилось, что эти пробки pour les derriéres de l’armée du Général Sarrail[198].

Но эта ситуация была мрачной шуткой, поскольку дело касалось Греции и поскольку Саррай, опасения которого были поддержаны Венизелосом, призвал адмирала, командующего французским флотом[199], обстрелять Афины с моря «без предупреждения и эвакуации населения».

Затем союзники потребовали сдачи Грецией оружия и боеприпасов. Нельзя придумать ничего, что могло бы сильнее задеть греческую гордость. Вся страна, за исключением партии, непосредственно стоящей за Венизелосом, требовала отказаться. Король попросил французского военного атташе передать французскому адмиралу протест, заявив, что армия не уступит унизительному требованию и что общественность поддерживает его.

На следующее утро высадился и изготовился к бою французский десант вместе с немногочисленными британскими и итальянскими подразделениями[200]. Греческий гарнизон был мобилизован, но получил строгий приказ ни в коем случае не стрелять. И все же выстрел прозвучал. По сей день историки спорят, с какой стороны он был произведен. Он стал сигналом к решающему сражению. Не прошло и пяти минут, как воцарилось дикое смятение. Венизелисты, вооруженные до зубов и словно готовые именно к такому развитию событий, высовывались из окон или стояли на улицах, стреляя без разбора в солдат, своих соотечественников. Град пуль пронесся по воздуху.

Затем, так же внезапно, как и началась, стрельба прекратилась, и весь город вернулся к своим делам. Жена моего брата Андрея, Алиса, отправилась в магазин рукоделия, где она занималась благотворительностью. Не прошло и часа, как снова началась стрельба, и нескольких женщин, вышедших за покупками, принесли ранеными.

Несмотря на летящие пули, Алиса поспешила домой на машине, беспокоясь о своих детях. По возвращении она обнаружила, что им чудом удалось спастись, так как пуля пролетела через окно детской, где они играли, и вошла в противоположную стену.

Я воспользовался затишьем в бою, чтобы подъехать к дому брата Николая. Там мы безмятежно пили чай, когда услышали глухой грохот тяжелых орудий. Это французские броненосцы обстреливали Афины!

Мой шофер ждал снаружи у моей малолитражки, я бросился вниз и прыгнул на водительское сиденье, намереваясь как можно быстрее добраться до дворца. Но машина, со сверхъестественным упрямством, которое иногда проявляют неодушевленные предметы, неизменно в самые неудачные моменты упрямо отказывалась заводиться. В течение нескольких мучительных минут шофер и я вдвоем лихорадочно крутили рукоятку, в то время как стрельба на улицах нарастала, а на ружейный треск отвечал грохот орудий с моря.

Наконец, побуждаемые к новым усилиям тем фактом, что стрелки в доме на углу намеренно целились в нас (к счастью, тогда в Афинах было много неудачных выстрелов!) мы завели машину и помчались по пронизываемым пулями улицам. В каждом углу была засада, в каждом окне сидели снайперы. Чудом мы добрались до дворца целыми и невредимыми, но как раз у ворот кто-то прицелился поточнее, и пуля просвистела между моей головой и головой шофера. Охранник бросился в погоню за снайпером, но в этот момент в противоположном углу разорвался снаряд, и все бросились в укрытие. Я въехал в ворота на двух колесах!

В течение часа броненосцы обстреливали город. Несколько снарядов упали в дворцовый сад, один приземлился прямо за окном кабинета короля, но, к счастью, не разорвался.

В разгар этого события во дворец на совещание прибыли союзные посланники и призвали короля прекратить стрельбу. Он ответил, что ничего не желал бы больше, но им это сделать проще, чем ему!

Делегация выехала из дворца на очередное совещание, на этот раз с французским адмиралом в Заппион[201]; по итогам этого совещания стрельба прекратилась.

Союзники получили орудия, о которых просили, а греческий гарнизон в почетном строю салютовал в качестве официальных извинений британскому, французскому и итальянскому флагам.

Глава IX

Тревожное время. — Изгнание. — Первый брак

С этого времени король Константин фактически стал заложником союзников. Шпионы окружали его повсюду, за каждым его шагом следили и докладывали.

Г-н Жоннар[202], специальный верховный комиссар, назначенный союзниками, прибыл в Афины с полномочиями требовать отречения короля.

Премьер-министр г-н Заимис[203] явился во дворец с бледным и изможденным лицом, чтобы передать это сообщение. Целый час он совещался с королем, пытаясь найти выход из сложившегося положения. Невыполнение приказа означало еще один обстрел города, но, с другой стороны, для населения было бы не менее опасно, если их обожаемый король отрекся бы от престола.

В конце концов мой брат решил не отрекаться, а назначить своего второго сына, Александра[204], королем pro tem.[205], получив заверения, что ему будет позволено вернуться в страну по окончании войны.

Это и было сделано, и в тот же день новый король тайно принес присягу на верность в бальном зале дворца. Это была печальная церемония, лишенная всей славы, пышно одетых священнослужителей, поздравляющих придворных и ликующей толпы. Архиепископ Афин поспешил принести присягу и был тайно проведен во дворец через черный ход. Единственными присутствующими были король Константин, наследный принц и премьер-министр. Новый король был всего лишь ошеломленным и сбитым с толку мальчиком, слезы стояли у него в глазах, а голос дрожал, когда он говорил.

Вспомнился тот