Мемуары - Христофор Греческий и Датский

разбудил звук голосов за окном, но, предположив, что они остановились возле вокзала, она не обратила на голоса внимания и снова уснула. На следующее утро она с удивлением обнаружила, что ее вагон в целях безопасности поставили в середину поезда. Позже она узнала причину. Голоса, которые, как она думала, принадлежали железнодорожникам, на самом деле принадлежали большевикам. Они, зная, что греческая королева Ольга едет в поезде, пытались отцепить ее вагон и оставить его на линии, якобы чтобы ее обогнал экспресс, который должен был следовать десятью минутами позже. К счастью, бдительность офицеров предотвратила эту попытку!

Мать была лишь призраком себя прежней, когда приехала в Швейцарию. Месяцы тягот, волнений и лишений, которым она подверглась, измотали ее. События в Греции мучили ее тревогой, так как она была далеко от нас и не могла даже получить точных новостей; кроме того, во время русской революции она потеряла семнадцать членов своей семьи, включая императора, императрицу и их детей.

Как и все, приезжающие из России, она была истощена, так как диета из черствого хлеба, пропитанного маслом, на которой она сидела неделями, не совсем питательна, и потребовалось время, чтобы она поправилась.

* * *

В течение последних шести лет, в промежутках между войнами и революциями, я делал все возможное и невозможное, чтобы жениться на миссис Лидс. Еще в первые дни нашей помолвки мы оба поняли, что нам придется немного подождать, потому что необходимо преодолеть множество препятствий, прежде чем принц любого королевского дома сможет жениться на простолюдинке. Ситуация осложнялась еще и тем, что прежде в Греции не бывало морганатических браков, и любые члены королевской семьи, желающие вступить в брак, могли сделать это только после получения согласия как короля, так и главы церкви.

Брат Константин, к которому я обратился, не возражал против моего брака, но не спешил соглашаться на него из-за прецедента, который он мог создать. В конце концов он предложил, что лучшим выходом из затруднения для меня будет смена национальности на датчанина.

В Дании ситуация была намного проще. Мой двоюродный брат, принц Оге[206], уже женился на простолюдинке, графине Кальви ди Берголо, отказался от своих притязаний на трон и от титула королевского высочества, приняв имя принца Оге, графа Розенборга. Его примеру последовали еще два датских принца: Вигго, который женился на мисс Пегги Грин из Нью-Йорка[207], и Эрик, чья жена, мисс Бут, была канадкой[208].

Я мог бы сделать то же самое, если бы отказался от своего греческого гражданства, но предварительные этапы потребовали бы еще большей задержки, и, кроме того, я понимал, что время, в которое моя семья переживала такие трудности в Греции, едва ли было подходящим моментом, чтобы покинуть их.

Так месяцы превращались в годы, а мы все еще ждали, пытаясь сократить разделявшее нас расстояние и переписываясь друг с другом каждый день. Зимы мы проводили вместе, поскольку миссис Лидс каждый год приезжала в Швейцарию, хотя я не мог пересечь границу, чтобы встретиться с ней где-нибудь еще.

В начале 1920-х годов мы решили, что не становимся моложе и что, если мы еще собираемся пожениться, то должны прорваться через бюрократию и ухватить свое счастье, пока оно находится в пределах нашей досягаемости.

Я пошел к брату Константину и сказал ему, что, если он не будет возражать, я намерен немедленно жениться, отказавшись от формальностей. Он ответил, что согласен, но попросил меня телеграфировать моему племяннику Александру, исполнявшему обязанности короля в Афинах.

Это была абсурдная ситуация — просить разрешения на брак у собственного племянника. Однако я отправил телеграмму, и король незамедлительно телеграфировал, уведомив о своем согласии.

Итак, 1 февраля 1920 года мы с миссис Лидс обвенчались в русской церкви в Веве.

Пресса по обе стороны Атлантики многое писала по этому поводу, особенно касательно финансовой стороны вопроса. Это было едва ли лестно для нас. Меня изображали как женившегося на богатой вдове, намного старше меня, чтобы завладеть ее деньгами. На самом деле моя жена была всего на четыре года старше меня, и поженились мы по любви, а не по какой-либо другой причине.

Многие авторы предполагали, что «огромное состояние Лидса» будет использоваться для политической пропаганды, для покупки оружия и боеприпасов, для поддержки восстаний против существующего режима в Греции и для возвращения короля Константина на трон. На самом деле состояние моей жены, хотя и немаленькое, не было колоссальным, во всяком случае не по сравнению с состояниями многих американцев, и, поскольку все оно должно было в конечном счете перейти к ее сыну, не было и речи о спекуляции с ним.

Но мы были так счастливы вместе, что не заботились о том, что думает о нас остальной мир. Мы отправились в Ко на медовый месяц, а позже вернулись в Монтрё, где нас навестили многие члены семьи.

* * *

Греческий трон занимал одинокий, несчастный юноша, король только по титулу. Двадцатичетырехлетний Александр, призванный так внезапно, при столь трагических обстоятельствах, занять место отца, был одной из самых трагических фигур в Европе, хотя и последним, кто в этом признался бы, ибо он не был склонен жалеть себя. Он всегда был вдумчивым и независимым. Теперь он взвалил на свои плечи ответственность со всеми ее недостатками так же спокойно и так же эффективно, как и все остальное.

Его корона была насмешкой, но он носил ее с достоинством, убежденный, что хранит ее, чтобы однажды вернуть отцу. Он был узником в собственном дворце. Его приказы игнорировались, его постоянно окружали шпионы. Если он проявлял к кому-нибудь малейшую симпатию, этот человек немедленно исчезал из дворца. Только известные враги короля и королевского дома могли служить ему. Они вели упорную пропаганду, лгали ему о его семье, но протестовать было бесполезно, никто его не слушал. Те немногие друзья, которым удавалось его увидеть, говорили, что его лицо избороздили преждевременные морщины.

Он много раз писал письма родителям, но его послания так и не дошли до адресатов. С того момента, как Александр попрощался с матерью в день своего восшествия на престол, и до самого дня ее смерти, произошедшей три года и четыре месяца спустя, королева ни разу не получала весточки непосредственно от сына.

Королева София обожала сына и очень переживала за него. Когда в 1918 году она услышала, что он едет в Париж, она залилась слезами радости: «Наконец-то я смогу ему позвонить», — и несколько дней не могла говорить ни о чем другом.

Она позвонила в отель, где он остановился,