Мемуары - Христофор Греческий и Датский

королева Мэри затмевала всех остальных женщин. Увидеть ее в серебряном парчовом платье с широкой лентой Подвязки, великолепными бриллиантами, сверкающими в волосах, на шее и руках, означало понять истинное значение слова «царственная». Ни у одной женщины не было такого милосердия, такого совершенного спокойствия, такого достоинства. Никто не умел носить драгоценности так, как она. Я думаю, она могла бы покрыть себя ими с головы до ног и при этом никогда не выглядеть перегруженной, как другие женщины. Для нее они становятся лишь частью ее собственной личности. Между прочим, я знал несколько женщин с большим «вкусом в одежде», чем королева Мэри, но она достаточно мудра, чтобы знать свой собственный стиль и придерживаться его, вместо того чтобы следовать диктату моды.

Я встретил супругу принца Артура Коннаутского, принцессу Аликс[222], за ужином, а потом мы вместе сели на диван и вспоминали минувшие дни в Мер-Лодж. Мы впервые встретились после недолгой идиллии нашей помолвки, и оба дружно рассмеялись, вспоминая об этом.

Я только оставил ее, когда меня остановил принц Уэльский. Я несколько лет не видел Дэвида[223] и понял, что он очень изменился. Он выглядел, конечно, старше, но счастливее и увереннее в себе. Пока мы стояли и разговаривали, я видел, что он уделяет мне только часть своего внимания. Его глаза увлажнились, глядя на группу людей у входа. Внезапно он взял меня за руку в своей импульсивной манере:

— Христо, пойдем со мной. Я хочу познакомить тебя с миссис Симпсон…[224]

— Миссис Симпсон? Кто она такая? — спросил я.

— Американка, — улыбнулся он. — Она прекрасна.

Эти два слова сказали мне все. Он будто сказал: «Она единственная женщина в мире».

Через мгновение я пожимал руку даме, которой суждено было написать новую страницу в истории Англии. Какой она была? Я должен признать, что я не могу описать ее. На первый взгляд, она была всего лишь одной из тысяч хорошо одетых, ухоженных, жизнерадостных американок. Вы можете увидеть дам такого типа в любой день за обедом в отеле «Ритц» в Париже или в Беркли в Лондоне.

Я помню, что она была маленькая и худенькая, что она беспрестанно говорила и много смеялась, что у нее было скорее приятное лицо, нежели хорошенькое. Она не была красавицей в любом смысле этого слова. Но была ли ею Клеопатра? Была ли Елена Троянская? Мы можем положиться только на традицию, говоря о любой из них, и миссис Уоллис Симпсон вошла в историю как женщина, ради которой король Англии отрекся от престола[225], так что, вероятно, будущие поколения наделят ее красотой.

Но что я хорошо запомнил, так это то, что принц Уэльский почти не отходил от нее весь вечер, несмотря на то, что некоторые из самых красивых женщин Европы делали все возможное, чтобы привлечь его внимание. Казалось, он даже не замечал их. Он был влюблен, как мужчинам и женщинам дано любить только раз в жизни.

* * *

Оглядываясь на тот вечер, я могу хорошо понять все это. Вспоминая Дэвида таким, каким я знал его с детства, я могу с уверенностью сказать, что то, что произошло, было неизбежно. Он был одним из тех людей, благословленных или проклятых богами темпераментом, воображением и огромной предрасположенностью к счастью или страданию.

В детстве он всегда отличался от остальных членов семьи, держался отстраненно, был сверхчувствителен. Уже тогда у него была огромная сила воли, им можно было управлять с помощью любви, но никогда — с помощью страха. Его дед, король Эдуард VII, понимал его лучше, чем кто-либо другой. Между ними была взаимная симпатия, и они были во многом похожи.

Однажды, когда мы сидели за обедом в Букингемском дворце, Дэвид, которому тогда было около десяти лет, все пытался привлечь внимание своего дедушки, который что-то рассказывал. Когда он впервые прервал его, король нахмурился, во второй раз он строго велел ему молчать. Через несколько минут, завершив свой рассказ, он с улыбкой обратился к нему:

— Ну, мой мальчик, что ты хотел сказать?

— Теперь все равно, дедушка, — ответил звонкий детский голос. — Я только хотел тебе сказать, что в твоем салате был слизень, но ты его уже съел…

Дэвид был предан своему деду, но, в отличие от других детей, не испытывал перед ним благоговения. Я помню еще один обед, когда он раздражал короля тем, что ерзал до тех пор, пока не столкнул что-то со стола. Король вспылил:

— Будь ты проклят, мальчишка. — взревел он и, схватив огромную дыню, швырнул ее на пол.

Дэвид молча оглядел ее, а затем повернулся к деду с неотразимо забавным выражением лица. Затем оба расхохотались.

* * *

Шли годы, и я не видел Дэвида до лета 1914 года, за это время он подрос. Он был маленьким и худощавым, выглядел гораздо моложе своего возраста; был веселым, безответственным и обладал огромным личным обаянием короля Эдуарда.

— Давид обязан жениться, — говорила королева Александра. — Это его долг.

И она сделала все возможное, чтобы обручить его с очаровательной молодой принцессой, но он отказался даже рассмотреть предложение.

— Но это самый подходящий брак во всех отношениях, — убеждала его бабушка. — И, что самое главное, ты часто восхищался ею. Какие возражения могут у тебя быть?

— Только то, — сказал он тихо, — что я никогда и ни при каких обстоятельствах не женюсь ни на какой женщине, если не полюблю ее.

Когда я увидел его в следующий раз, он вернулся с войны, внешне тот же, а на самом деле совсем другой человек. Он принадлежал к тому поколению, которое получило знание жизни из первых рук, заплатив за него страданием и незабываемым ужасом. Невозможно ожидать, чтобы принц, который служил бок о бок со своими солдатами в окопах, разделял их лишения и встречал с ними смерть, начал цепляться за придворный этикет и получать удовлетворение от своего королевского титула. Война оставила неизгладимый отпечаток на его чувствительной натуре.

Я помню, как он возвращался после одного из визитов к безработным. Кажется, дело было на севере Англии. Он выглядел уставшим и подавленным.

— Я не могу выбросить из головы этих бедолаг, — сказал он. — Страшно видеть отчаяние в их глазах. Представляю, что бы я чувствовал на их месте. Многие из них прошли войну. К чему они вернулись? Как можно заставить их продолжать надеяться?

Он переживал за них. Это был не только принц, заботящийся о народе, которым он однажды будет править, но и человек, который столкнулся с реальностью и пытался найти решение