Мемуары - Христофор Греческий и Датский

По прошествии полутора часов, как раз тогда, когда я уже начинал чувствовать, что вот-вот оживлю морское путешествие морской болезнью (когда вас несут на шести или семи плечах разного роста, это чем-то похоже на езду на верблюде), мы прибыли во дворец. Здесь мои носильщики оставили меня, за исключением фанатичного юноши, который, казалось, обладал силой Геракла, ибо, не обращая внимания на мои протесты, он, пошатываясь, вошел со мной на спине. В холле был премьер-министр, г-н Раллис, который, увидев мою яростную борьбу и возмущенный таким недостойным поведением, бросился ко мне на помощь.

— Пусть Его Королевское Высочество немедленно спустится! — приказал он, но мой носильщик не обратил на это внимания и направился к лестнице, когда премьер-министр схватил свою трость и бросился в бой. Фанатик отпустил меня, чтобы защититься, и бросил бедного старого господина Раллиса в угол. К тому времени на помощь подоспели два солдата, а я убежал наверх.

Первой нашей мыслью было поехать в Татой, где жила мать. Но нам пришлось ждать до ночи, так как толпы вокруг дворца были такими плотными, что мы не могли пройти сквозь них.

Когда стемнело, мы, словно заговорщики, прокрались и поехали по знакомой дороге. Каждая маленькая деревня, через которую мы проезжали, была освещена, нас узнавали и встречали, эта теплота снова вызывала слезы на наших глазах. Повсюду были проявления радости. Мы проехали под триумфальными арками из цветов, флаги развевались на ветру, а фотографии короля Константина, вытащенные из ящиков, где они лежали спрятанными во время режима венизелистов, гордо выставлялись в окнах сельских домов. Через каждые несколько ярдов люди прыгали на подножки, чтобы пожать нам руки и преподнести свои простые дары — цветы, фрукты, овощи и дичь скапливались у нас под ногами. А колокола все время продолжали свой радостный звон и возглас: «Erchetai… Erchetai» (Он идет) подхватывали сотни голосов.

Я взглянул на бархатное небо, усыпанное звездами, на великолепно очерченные горы, на темный сосновый лес впереди. Это была Греция! Мы снова едем домой. Долгие годы изгнания были далеко позади, рассеялись, словно сон поутру.

* * *

Плебисцит, которого требовал король Константин, завершился тем, что он получил подавляющее большинство голосов. Из миллиона проголосовавших только десять тысяч были против его возвращения.

Венизелос увидел крах своих планов. Результаты опроса оказались противоположны результатам его тщательно продуманной пропагандистской службы, пытавшейся доказать, что король Константин был тираном, ненавидимым подданными, которые, к счастью, сбросили это иго.

Венизелос не остался, чтобы увидеть возвращение короля, которого он так обидел, он уехал из страны, даже не дождавшись завершения формальностей, обычных для смены власти.

Сцены прибытия короля Константина были еще более восторженными, чем те, когда встречали нас. Броненосный крейсер «Георгиос Авероф» отправился в Венецию, чтобы доставить его и его семью обратно в Коринф, откуда они сели на поезд в Афины. Тысячи людей собрались на вокзале, они бешено зааплодировали, когда поезд медленно въехал в украшенные цветами павильоны.

Короля отвезли сначала в собор, где архиепископ служил Те Deum и возносил благодарственные молитвы, а затем через город во дворец, где его ждала моя мать.

Единственным, что омрачало наше счастье, была память об Александре, который так печально жил и умер, принеся себя в жертву чужим замыслам. Я смотрел на убитое горем лицо его матери, храбро улыбавшейся ликующей толпе, и чувствовал, что сердце ее истекает кровью.

* * *

Менее чем через пять лет после радостного приезда короля Константина в Афины в Греции снова разразилась буря.

Король вернулся в страну, охваченную еще одной войной, безумной, ничем не оправдываемой, кроме безумия Венизелоса, который продолжал свою обычную политику азартных игр, делая ставку на греческий народ, и был готов одним неосторожным жестом «рискнуть всем, чтобы получить все». Без каких-либо средств или материальной поддержки и имея лишь смутные предположения о помощи со стороны союзников, на которые можно было бы положиться, он бросил армии на поле боя.

Малоазийская кампания могла иметь только один конец, и король Константин, опытный воин и дальновидный полководец, говорил об этом с самого начала, но он слишком поздно взял на себя бразды правления, чтобы помешать этому. Греческие силы уже шли прямиком в «осиное» гнездо, подготовленное военным гением Мустафой Кемалем. Сокрушительное поражение под Смирной, а затем чудовищный пожар, уничтоживший весь город и убивший тысячи беспомощных людей, вызвал в Греции бурю негодования. Нужно было найти козла отпущения, и самой удобной для этого кандидатурой оказался король. Люди стали вспоминать венизелистскую пропаганду против него. Они напоминали друг другу о том, что королева София была сестрой бывшего кайзера, хотя какое отношение это могло иметь к нынешней ситуации, никто точно не знал. Ветер, заряженный предвестниками революции и кровопролития, пронесся над страной.

Оставалось сделать только одно. Король отрекся от престола в пользу своего старшего сына Георга[230]. Через несколько дней он навсегда покинул страну.

* * *

В годы правления короля Константина мы с женой жили в Париже. Она, со свойственной ей проницательностью, предвидела, чем все завершится, и сразу же после отречения уговорила меня вернуться в Афины, собрать там все мои акции и облигации и вывезти их из страны.

— Это только вопрос времени, когда выгонят и Георга, и тогда у вас отнимут всё, — настаивала она.

Итак, я вернулся в Афины, взяв с собой только своего английского слугу. Я знал об изменившихся условиях еще до отъезда из Парижа, потому что, когда я отправил свой паспорт греческому посланнику для оформления визы, мне позволили оставаться в Греции только восемь дней. Сначала я решил поехать на Корфу, чтобы погостить у брата Андрея и его жены, которые жили в Мон-Репо, нашем старом доме. Я был поражен, обнаружив, что дом находится под наблюдением полиции, которой было приказано докладывать о каждом посетителе.

Невестка встретила меня известием о том, что Андрей уехал в Афины, вызванный для дачи показаний на суде над министрами, обвиняемыми в подстрекательстве к походу в Малую Азию. Это звучало вполне нормально, но я видел, что она очень беспокоилась и чувствовала приближение бури так же, как и я. Я уехал от нее, пообещав разузнать все новости, какие смогу, и написать ей сразу же, как только приеду.

В Афинах напряженная атмосфера чувствовалась еще отчетливее. Люди на улицах выглядели измученными и напуганными или угрюмо-равнодушными. Однако, к моему удивлению, меня приняли с королевскими почестями, в Пирее меня