Мемуары - Христофор Греческий и Датский

Я отправился прямо к королю в Татой. Там мои худшие опасения оправдались. Король был практически заключенным, как когда-то был его отец, но с той разницей, что в то время как враждебность к королю Константину создавалась за пределами страны и взращивалась союзниками, а греки оставались верны ему, королю Георгу грозило восстание его подданных. Он выглядел измученным и сказал мне, что не спал много ночей.

Новость, которую он должен был сообщить мне об Андрее, была поистине ужасной. Его привезли в Афины под ложным предлогом и тут же арестовали. Теперь он находился под арестом в доме друга, бывшего адъютанта моего брата Николая, и ожидал суда.

Следующая неделя была сущим кошмаром. Афины бурлили волнениями. Министры короля Константина были схвачены и брошены в тюрьму по приказу Венизелоса, контролировавшего страну извне, каждый день были новые аресты.

Никому не разрешалось приближаться к Андрею, кроме его камердинера. Даже дантисту не позволили посетить его, когда он сломал зуб и страдал от боли. Общаться с ним было невозможно, так как его охрана несла строжайшее наблюдение и изымала все адресованные ему письма и посылки. Даже пища, присланная сочувствующими, тщательно исследовалась, а фуа-гра в заливном, которым одна добрая старушка намеревалась его угостить, изрезали на кусочки, прежде чем разрешили съесть.

В конце концов я придумал удачный способ написать письмо на папиросной бумаге, туго свернуть ее и положить вместе с другими сигаретами в портфель его лакея. Он ответил на это короткой запиской, полной мужества, но, читая между строк, я понял, что у него уже нет надежды вернуть себе свободу. У него только что была беседа с бывшим школьным другом г-ном Пангалосом, ныне военным министром и инициатором суда над ним, которая не оставляла ему оснований для оптимизма.

— Сколько у тебя детей? — внезапно спросил Пангалос, и, когда брат, удивленный неуместностью вопроса, ответил ему, он покачал головой: — Бедняжки, как жаль, что они скоро останутся сиротами!

Дни тянулись в агонии неизвестности. Король был бессилен вмешаться, его собственная судьба висела на волоске, у него было меньше свободы, чем у самого бедного из его подданных, шпионы окружали его день и ночь, доносили обо всех его перемещениях. Каждый, кто посещал его, попадал под подозрение, он боялся, что его увидят в компании кого-либо из членов его собственной семьи. Он не мог даже поехать со мной из Татоя в Афины, а ехал один в неприметной машине, с которой был снят королевский вымпел и которую вели шоферы без униформы.

Тем временем остальная часть нашей семьи, за пределами Греции, переворачивали небеса и землю, чтобы спасти Андрея. Моя мать обратилась к королю Англии Георгу V, королю Испании и г-ну Пуанкаре[231], которые пообещали сделать все, что в их силах. Моей жене удалось заинтересовать этим вопросом папу[232]. Результатом стал согласованный протест от всех этих сторон, который не мог игнорировать даже Венизелос. Предвидя, что произойдет, он ускорил фарс суда над министрами до неприличной быстроты.

— Что бы вы ни делали, делайте это быстро, — телеграфировал он своим подчиненным. — Завтра может быть слишком поздно.

После этого семерых несчастных выволокли на задний двор, не дав и получаса на подготовку, выстроили у стены и расстреляли[233]. Через несколько часов в Афины прибыли г-н Талбот, эмиссар короля Англии, адъютант короля Испании и папский легат.

Я ожидал, что меня арестуют в любой день во время той недели в Афинах, и своим побегом я был обязан исключительно тому факту, что жена дала мне очень солидный чек, который я должен был предъявить Красному Кресту. Он возымел магический эффект, когда я показал его некоторым чиновникам. У меня было также два хороших друга, на верность которых я мог рассчитывать: мой бывший наставник мистер Штукер и мой адвокат мистер Каролу, чья жена была моей первой гувернанткой, а затем стала секретарем и фрейлиной моей матери. С их помощью мне удалось собрать все свои ценные бумаги и даже все драгоценности, принадлежащие жене брата Николая, которые я обещал вывезти из Греции.

За несколько дней до отъезда один знакомый пришел предупредить меня, что, как он слышал, меня собираются арестовать.

— Ради бога, садись на ближайший поезд и уезжай, пока не поздно, — посоветовал он мне. — Если ты этого не сделаешь, окажешься в тюрьме.

Но я ответил ему, что намереваюсь уплыть на корабле, так как собираюсь присоединиться к королю Константину в Палермо и должен буду ждать следующего итальянского парохода. Он пожал плечами:

— Если будешь ждать, тебя остановят, как только взойдешь на борт.

Однако у меня была виза на неделю, и я не видел причин, по которым меня должны терроризировать, заставляя ехать до истечения срока ее действия. Мой отъезд резко контрастировал с приездом. На этот раз не было никаких игрушечных почестей, внимательных чиновников и ожидания. Отъезд был скорее поспешным, чем достойным.

В день отплытия я на простой машине поехал в гавань с мистером Штукером и моим адвокатом. Там мы как можно быстрее и незаметнее пересели в маленькую весельную лодку. Этой операции мешало количество нашего багажа, в который входили два больших чемодана, набитых всеми моими деньгами, а также деньгами и ценными бумагами брата Николая, деревянная шкатулка, наполненная драгоценностями моей невестки, которая вызывала у меня большие опасения, так как ее дно вываливалось, и я так и представлял, как диадемы и нити жемчуга выпадают и катятся вдоль набережной; кроме того, была корзина с ее любимым белым персидским котом.

Это был нервный момент, потому что, пока мы не покинули пристань, я боялся, что некоторые из портовых служащих узнают нас и задержат, но, к счастью, их внимание было сосредоточено на большом пассажирском катере, который как раз в это время высаживал пассажиров, и наше маленькое судно прошло незамеченным, хотя кот чуть не погубил нас. Напуганный, не чувствуя под ногами твердой почвы, он начал истошно мяукать как раз в тот момент, когда мы готовились сесть в лодку. Я поспешно огляделся и, к своему ужасу, увидел заинтересованные взгляды, обращенные в нашу сторону. Я испугался, что через мгновение игра будет проиграна, и злобно ударил по корзине, но от этого стало только хуже, потому что пронзительные вопли стали еще громче.

— Ради бога, возьмите его, — прошипел я мистеру Штукеру, но он отчаянно боролся с одним из чемоданов, который выбрал неподходящий момент, чтобы лопнуть и рассыпать содержимое по набережной. Я краем глаза увидел, как он торопливо засовывал пакеты с