Мемуары - Христофор Греческий и Датский

Но в конце концов мы уселись и поплыли к итальянскому пароходу. Там мы обнаружили, что наши приключения еще не закончились, а самое худшее только впереди. Наверху трапа стоял часовой-грек с приказом проверять все паспорта. Сердце оборвалось, когда я увидел его, потому что я вспомнил слова моего знакомого. Значит, они собирались задержать меня в последний момент! В любом случае я решил рискнуть. Так что побежал по ступеням и, вместо того чтобы остановиться, когда часовой преградил мне путь, нанес ему сильный удар в живот, который согнул его пополам. Затем, прежде чем он успел прийти в себя, я проскочил мимо него и бросился в свою каюту. Оказавшись там, я был в безопасности, потому что формально находился на итальянской территории и у него больше не было полномочий арестовать меня. Он был настолько потрясен этим поворотом событий, что позволил мистеру Штукеру взять весь багаж на борт, даже не заглянув в его паспорт!

Корабль заходил на Корфу, но мне не разрешили сойти на берег, поэтому бедная принцесса Алиса, которая к этому времени совсем обезумела от беспокойства, поднялась на борт, чтобы узнать о своем супруге. Она прочитала правду на моем лице, но она была храброй женщиной и не теряла надежды. Не обращая внимания на опасность, она отправилась прямо в Афины и оставалась с мужем на протяжении всего его испытания.

Тем временем я высадился в Бриндизи, переночевал там в отеле и на следующий день отправился в Палермо. Если в пути не было волнения, это, конечно, не вина кота, потому что он делал все возможное, чтобы взбодрить меня и моих спутников.

Он начал с того, что за четверть часа до отправления моего поезда вырвался из корзины в отеле и устроил игру в прятки со мной и всем персоналом, бегая вверх и вниз по лестнице и через лабиринт коридоров. В конце концов он нашелся в спальне пожилой английской старой девы, которая нервно боялась кошек и пронзительно кричала, пока официант вытаскивал кота из-под ее кровати. После того как его вернули в корзину и закрыли крышку, я бросился на станцию и сел на поезд за минуту до его отправления.

В экспрессе не было спального вагона, но у нас со Штукером было отдельное купе, и после того, как вокруг нас были расставлены все вещи, мы устроились. Но не спать! Всю дорогу от Бриндизи до Палермо в моей голове были только две мысли — кот и шкатулка с драгоценностями Елены. Кот в своем одиночном заключении так истошно орал, что проходящие по коридору пассажиры бросали в нашу сторону взгляды, полные жалости и негодования. С другой стороны, я не осмелился выпустить его на волю, помня о его прежнем броске на свободу. Каждые несколько часов, повинуясь советам моей невестки, я прогуливал его по перрону на прочном поводке, прикрепленном к его ошейнику, но эти меры предосторожности не имели никакого успеха. Единственным их эффектом было то, что несчастное животное еще больше нервничало, и я был более чем рад вернуться с ним в купе, как и с лопнувшей шкатулкой с драгоценностями принцессы, которую я не осмеливался выпустить из рук.

Наконец кот перехитрил меня и забрался под сиденье, откуда отказывался вылезать, пока не был вытащен задом наперед, весь в копоти от ушей до хвоста. Увидев его, принцесса Елена в негодовании воскликнула:

— Христо, что ты сделал с бедняжкой?

Я горячо возразил:

— Это не обычный кот. Это сущий дьявол!

Он, безусловно, пытался подтвердить мою теорию, поскольку его первым действием по прибытии в отель «Вилла Иджеа», где остановились король Константин и несколько членов его семьи, было нападение на старого беспородного кота королевы Софии. Я принимал ванну, когда услышал на террасе рычание, визг и шипение, и, выглянув в окно, увидел два разъяренных шара — один грязно-белый, другой серый, кружащиеся посреди облака пыли и летающего меха. Брат Николай бегал вокруг них, пытаясь разнять их крохотным кувшинчиком воды, взятым с подноса для завтрака, а монахиня из монастыря Голубых сестер, с развевающейся вуалью и одеяниями, бросалась в драку с двумя зонтиками, которые она схватила со стула. Наконец, брат метким ударом ноги отправил одного кота в розовый куст, а другого — на апельсиновое дерево, где они долго просидели, зализывая свои раны. Видимо, честь была удовлетворена первой кровью, ибо больше они не пытались повторить бой и относились друг к другу с высокомерным равнодушием.

Я провел десять дней в тишине солнечного Палермо. Итальянцы были сама доброта, делали все, чтобы смягчить ощущение, что мы изгнанники. Это очень отличалось от тех несчастных лет в Швейцарии, когда вся Европа ополчилась против нас, но младшие члены семьи были вполне счастливы.

Меня поразила перемена в короле Константине. Казалось, за последние несколько месяцев он постарел на много лет. Он не потерял чувство юмора, смеялся и принимал участие во всем, что происходило вокруг, но был словно привидение среди живых. Его сердце было разбито.

Когда я уезжал, он спустился со мной на пристань. Я оглянулся и увидел высокую фигуру с военной выправкой, одиноко стоящую при свете заходящего солнца и машущую мне рукой, и вдруг перед моими глазами поднялся туман, а у меня было странное предчувствие, что я больше никогда не увижу своего брата.

Я отправился в Париж, где встретил мать и сестру Минни, измученных тревогой за Андрея, так называемый суд над которым как раз подходил к концу. День за днем мы ждали новостей в агонии неизвестности. Журналисты осаждали нас каждый час, требуя интервью. Они даже пытались проникнуть в наш номер в «Ритце», и мне приходилось прятаться каждый раз, когда открывалась дверь. Тогда я изменил свою тактику, сказав им, что они, вероятно, узнают новости раньше, чем я, и попросил их сообщить мне, когда они что-нибудь узнают.

Суд закончился в субботу. Всю ночь мы просидели в ожидании известия о приговоре, но оно так и не пришло. На следующее утро мать, изможденная и осунувшаяся, отправилась в русскую церковь помолиться.

В десять часов зазвонил телефон. У меня так тряслись руки, что я едва мог поднять трубку. Это был репортер из «Нью-Йорк Геральд».

— Ваш брат приговорен к ссылке, а не к расстрелу, — сказал он мне.

Мы с сестрой тотчас же помчались в церковь. Мать как раз выходила. Краска схлынула с ее лица, когда она увидела нас, и ее рука поднеслась к сердцу.

— Он в безопасности, в