Мемуары - Христофор Греческий и Датский

Америки и американцев, и ничто не радует меня больше, чем когда меня принимают за одного из них. Мне нравится абсолютная независимость другой стороны Атлантики, ее свобода от обмана. Даже ее грубость, так как она происходит от повышенного интереса к жизни, что контрастирует с остальным миром, который имеет тенденцию становиться все более изнеженным и сухим по мере того, как стареет.

Зимой 1922 года я впервые побывал в Соединенных Штатах, это было через несколько недель после изгнания брата Андрея из Греции. Той осенью мы присутствовали на свадьбе сына моей жены, Уильяма Б. Лидса-младшего, и моей племянницы Ксении, дочери сестры Марии[249], в Париже. Мы сделали все возможное, чтобы убедить их отложить свадьбу до тех пор, пока они не станут старше, но они и слышать нас не желали.

В детстве они вместе играли, когда миссис Лидс жила в Кенвуде и приглашала мою сестру погостить у нее и взять с собой двух дочерей. Затем Уильяма Лидса отправили учиться в Швейцарию, и их пути разошлись до осени 1921 года, когда моя жена заболела и ей пришлось перенести очень серьезную операцию в Афинах.

Об этом сообщили ее сыну, и он приехал из Америки. Он остановился у нас в доме брата Николая и возобновил дружбу с Ксенией. Никто из нас не понимал, что происходит, пока однажды лунной ночью Уильям не одолжил мою машину, чтобы покататься. Сейчас молодые люди часто катаются в одиночестве при лунном свете, но я слегка встревожился, когда узнал, что он взял с собой Ксению.

Я отправился на покерную вечеринку. Около часа ночи нашу игру потревожил громкий стук в дверь, и вскоре вошел лакей с сообщением, что меня хотят видеть леди и джентльмен, не назвавшие своих имен. Я догадался, что это были Уильям и Ксения, и моей первой мыслью было, что они, вероятно, разбили машину и пришли, чтобы деликатно сообщить мне эту новость. Но, выйдя к входной двери, я застал их обоих сидящими в машине с сияющими лицами…

— Мы помолвлены и хотим, чтобы ты был первым, кто нас поздравил, — сказали они.

В обеих семьях воцарилось волнение. Уильяму исполнилось восемнадцать лет, Ксения была на два года моложе. Мы все по отдельности и вместе уверяли их, что они слишком молоды, чтобы задумываться о браке. Но они только отметали наши возражения и, наконец, пригрозили сбежать и отказаться от церемонии бракосочетания.

Обе матери, моя жена и сестра Мария, сдались первыми.

— Если они так к этому относятся, какой смысл им противодействовать? — философски рассудили они. — Они так молоды, что, вероятно, это не продлится долго. Но все же мы должны позволить им попробовать, иначе они всегда будут обвинять нас в том, что мы испортили им жизнь.

В результате в одно октябрьское утро мы все вместе провожали их сначала в американскую церковь, а потом в русскую и были свидетелями того, как они стали мужем и женой.

В декабре мы с женой и леди Сарой Уилсон[250] отплыли в Нью-Йорк. Путешествие было настолько трудным, что проходило среди омытых волнами палуб и страдающих от морской болезни пассажиров, не оставляя никакого связного впечатления, пока внезапно мы не оказались в гавани, где нашу каюту начали осаждать полчища из пятидесяти телерепортеров. Никогда в жизни мне не задавали столько вопросов, однако я ответил на них как мог, в конце концов мы сошли на берег и прошли таможню.

Но и тогда репортеры не оставили нас в покое, двое из них последовали за нами в отель и поднялись вместе с нами в номер. Это было во времена Сухого закона, и я добился явного триумфа, когда достал свою серебряную фляжку с виски, которую я наполнил еще на корабле. К тому времени, как мы втроем ее опустошили, мы стали хорошими друзьями и являемся ими по сей день. Между прочим, хотя я столько слышал о беззакониях американской прессы, мне никогда не доводилось видеть от нее ничего, кроме доброты. Я всегда считал репортеров самыми дружелюбными и человечными людьми, и они оказали мне много услуг.

23 декабря мы приехали в Нью-Йорк и на следующий день отправились к сестре моей жены, миссис Хендерсон Грин, у которой был восхитительный дом в колониальном стиле в Нью-Джерси. Мое первое американское Рождество было настоящим старомодным праздником, который, как мне казалось, существовал только на страницах Диккенса — со снегом, покрывающим деревья в парке, святочным поленом[251] и гигантской рождественской елкой, нагруженной подарками для всех.

Когда мы вернулись, в Нью-Йорке тоже лежал толстый слой снега, и холод напомнил мне зимы в России. Был сильный мороз, и тротуар перед гостиницей «Амбассадор», где мы остановились, был словно стекло, когда я отправился осмотреть город. Не обращая внимания на предупреждение привратника «ходить осторожно», я довольно бодро двинулся вперед и успешно преодолел скользкие ступени отеля. Но, пройдя несколько ярдов, я поставил пятку на небольшой предательский кусок льда и тотчас же начал крутить в воздухе пируэты. Затем, вместо ожидаемого падения, две сильные руки крепко схватили меня за плечи, и я услышал изящный ирландский акцент:

— Подождите, пожалуйста, пока я поставлю вас на ноги.

И через секунду я выпрямился, глядя в веселые голубые глаза полицейского, огромного светловолосого великана ростом не ниже шести футов четырех дюймов. Я поблагодарил его за своевременную помощь и, поболтав несколько минут, отправился дальше.

Он все еще был на своем посту, когда я вернулся через час, и дружески меня поприветствовал. Затем он тоже наступил пяткой на тот же самый кусок льда, с трудом удержал равновесие и начал делать в воздухе причудливые движения, как это делал я ранее. Я поспешил на помощь, но увы! Я не был ни таким высоким, ни таким сильным, как он, и мы вместе рухнули на землю, к радости зрителей. Мы оба встали, отряхнули одежду от снега и после этого подружились. Ни одно утро не проходило без хотя бы одного разговора. Он не моргнув глазом смотрел, как я вхожу и выхожу из своего любимого спик-изи[252], который был как раз напротив. Однажды, заметив, что я возвращаюсь оттуда с пакетом, упаковка которого лишь слегка скрывала очертания двух бутылок виски, он лукаво подмигнул:

— Надеюсь, сегодня вечером вы выпьете за мое здоровье!

Я уже привык крадучись спускаться по ступеням в подвалы за напитками, стучать положенное количество раз в закрытые двери и расписываться вымышленными именами в списках самых популярных баров. Но, хотя раздобыть спиртное было непросто, недостатка в